— Виктор Александрович, — вполголоса сказала она, — а давайте купим им телевизор?
— Телевизор? — Эльза развернулась к ней всем корпусом, и негодование на её лице уступило место живейшему интересу. — Дети из лагеря рассказывали. Это ящик, в котором показывают истории. Много историй. Каждый день разные.
— Ну… да, — Альбина моргнула. — В целом определение точное.
— И его можно смотреть без того, чтобы кто-то переворачивал страницы?
— Совсем без.
Графиня замолчала, и по лицу её прошла работа мысли такого масштаба, что чашка в руке застыла без движения.
Я обдумал предложение. Телевизор в тевтонском замке, для аудитории, средний возраст которой измерялся веками.
— Идея неплохая, — признал я. — Возможно, проблем от них станет меньше. Занеси в список, отдельной строкой, после стройматериалов. Думаю, им хватит старого и подержаного, лишь бы работал.
— Записала! — Альбина щёлкнула ручкой с энтузиазмом, которого хватило бы на два телевизора.
Эльза тем временем не уплывала. Она висела посреди кухни с видом истицы, которая не покинет присутствие без решения по делу, и я понял, что пункты плана подождут.
— Идёмте, — вздохнул я. — Посмотрим на забастовку.
Библиотека занимала угловую комнату на втором этаже, и внутри я оказался впервые. Стеллажи из тёмного дуба шли от пола до потолка по всем четырём стенам, к верхним полкам вела лестница на латунных полозьях, и корешки стояли плотно, сотнями, тиснёные, потёртые, разных веков.
У окна расположился стол с зелёным сукном, а над камином висел портрет: мундир, бакенбарды, знакомый взгляд поверх голов. Живопись была не льстивой, художник честно передал и стойку, и характер.
Профессиональная часть меня тем временем провела собственный осмотр, и результаты ей не понравились. Окно без ставней, солнце бьёт прямо на корешки восточного стеллажа, выцветание уже пошло. Сырость от наружной стены, перепады температур, ни о каком режиме хранения здесь не слышали века три. Ведомость пополнилась строкой «библиотека: шторы, увлажнение, перестановка», и строка эта встала в очередь без приоритета, зато с чистой совестью.
Сам оригинал стоял под собственным портретом, скрестив руки, и всем видом изображал крепость в осаде.
Альбина вошла и забыла, зачем пришла. Она двинулась вдоль стеллажей, наклоняя голову набок, к корешкам, и пальцы её шевелились над переплётами, не касаясь, как над клавиатурой.
— Виктор Александрович, — прошептала она. — Тут же… Вот это вот телячья кожа, восемнадцатый век самое позднее. А вон то вообще инкунабула, наверное, я такие только на фотографиях… Тут целое состояние стоит. На полках. Просто так.
Ряд корешков на средней полке я оценил и сам, по-своему: за иные из них аукционные дома дерутся годами, и один такой том закрывал бы мне вопрос с авансом целиком. Актив стоял на полках без охраны, без описи для страховой и без климат-контроля, и по всем трём пунктам у меня зачесались руки.
— Эти книги собирали шесть поколений! — Генрих Карлович отделился от камина, и голос его лязгнул, как затвор. — Каталог вёл лично я, сорок лет при жизни и двести после. И если кто-то полагает, что их можно снести на аукцион ради каких-то лесов и растворов…
— Никто ничего не сносит, — сказал я. — Книги я трогать не собираюсь.
Пока что.
Ряд на средней полке выглядел на очень серьёзные деньги, и вычёркивать целый актив из баланса навсегда не станет ни один нормальный управляющий. Генрих Карлович сощурился так, будто расслышал невысказанное.
— Тогда, — он перевёл дух, — прошу занести в протокол моё требование. Мне нужны условия для работы. Уединение. Я двести лет не имел возможности побыть в этой комнате один!
— Один? — Эльза всплеснула руками, чашка описала опасную дугу. — Да мы тебе не мешаем!
— Не мешаете⁈ — бакенбарды встопорщились до предела. — Вы стоите у меня за спиной! Все! Каждый вечер! Я открываю том, и через минуту за плечом собирается очередь! Одни дочитывают разворот первыми и требуют листать, другие не успели и требуют не листать, третьи громко не согласны с автором! Кто-то дышит мне в затылок, притом что дышать здесь не умеет никто! А репертуар⁈ Я двести лет хочу дочитать трактат о римском праве, и двести лет мне заказывают романы! С продолжением! Я не читатель в этом доме, я аппарат для перелистывания при общественной читальне!
Я слушал и вёл счёт. За спиной у него собиралась очередь, которая была заметно длиннее двух знакомых мне призраков. Мартин к пристройке привязан, Конрад с книгой у меня не вязался никак. Выходило, что читающего населения в замке хватало, и на глаза мне оно пока не показывалось.