Фиш умчался прочь уже давно…
Его терзания, не менее сладкие, чем её собственные, Лина слышала на грани сознания.
Общий сон. Это был общий сон…
Он был долгим, горячим, стыдным…
Желанным, безумным, нереальным…
Нереальным…
Закусив губу до боли, Лина заставила себя открыть глаза. И вздрогнула, зажмурившись на мгновение. Перед ней сидели лис и кошка, сидели так близко, что пламя Лисса переплеталось с разрядами, исходившими от Тан, больше не притворяющейся обычным зверьком – шерсть её была соткана из мерцающих нитей энергии, а глаза горели Лиссовым огнём. Хранители смотрели на Лину, не мигая, словно чего-то от неё ожидали.
– Что? – Лина потерла глаза и щёки, стирая остатки влаги.
Лисс посмотрел в небо, Тан покосилась в сторону. Проследив за её взглядом, Лина снова вздрогнула.
Мира не спала. Усевшись спиной к вразнобой сопящему лагерю, она что-то рисовала на холсте, довольствуясь мистическим освещением от полной луны. Лина поднялась, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить остальных, подошла к подруге и замерла за её плечом.
– Это было красиво… – шепнула художница.
Лина вздрогнула в третий раз. Не от того, что Мира услышала её приближение, – она и не пыталась таиться, – а от слов, произнесенных так мечтательно и отстраненно, словно девочка видела то, что случилось в их с Филом сне. Показалось, наверное. Не могла же Мира подсмотреть чей-то сон, просто сама Лина никак не избавится от навязчивых воспоминаний, и намеки на жаркую ночь ещё долго будут чудиться в каждом жесте и слове.
– Да, очень красиво, – неловко похвалила Лина рисунок подруги, слегка потрясая головой в попытке выбросить из неё неуместные мысли.
– Это вы… – всё тем же мечтательным голосом произнесла Мира, делая последний небрежный штришок.
Лина сглотнула.
А рисунок – дивная абстракция на фоне звездного неба: вязь золотых и серебряных линий, свивающихся едином вихре, и причудливая россыпь прозрачных бусин, – стал оживать, наливаясь холодным синим и жарким рыжим огнём. И читались в нём и парящие в невесомости слезы, и движения рук, и сплетения пальцев, напряженные линии тел и плавящие их поцелуи, дорожки слёз и приникающие к глазам губы, и вихри волос, и тающий стон… И дрожь жаркого выдоха…
Щёки Лины опалило румянцем, а в горле пересохло.
– Это было красиво… – повторила Мира.
Как же много видит «читающая в душах»? Ведь так назвала её Дай-Ру?
– Иди за ним, – прошептала художница, не меняя тона, и Лине показалось на миг, что девушка спит. – Ему плохо…
Встрепенувшись, Лина прислушалась: отголоски мыслей Фила были так мрачны, что впору было цеплять на шею камень и топиться. Рядышком друг с другом, не размыкая объятий.
– С ума сошёл! – выдохнула она и сорвалась с места, не задумавшись о закрытой двери.
Впрочем, дверь открылась прежде, чем её коснулась рука, выпуская несущуюся на крыльях ветра девушку. Холодной змейкой в районе затылка скользила мысль:
– Только бы успеть…
***
Тёмная вода мерцала, отражая свет далеких звёзд.
А я сидел на камне, на берегу камышовой заводи. Камень был тот самый, который помог бы решить все проблемы. Рядом ещё росло хиленькое деревце, но для коротышки меня и такого хватило бы. Верёвки только не было, а возвращаться за ней – и приближаться к занозе на расстояние ближе ста шагов – да я сгорю по дороге. От стыда. Ха-ха.
«И даже не рассмеяться демоническим смехом! С моим-то хомячьим голосом только писк комариный глушить», – рвотные позывы я сдерживал с превеликим трудом.
Хороший выдался сон, в общем. Забыть бы его, как все предыдущие…
А проснулся я от того, что нечто твердое и горячее впивалось в мои ребра. Нечто такое, чего никак не могло быть в той невесомости, в которой кувыркались мы с прекраснейшей и невероятнейшей. О, да, это было сказочно – слов нет. Всякий предыдущий опыт стирался в пыль и труху от одних лишь пробирающих током прикосновений. Ощущения оказались такими острыми, вышибающими дух, что до сих пор ещё отзывались нервно-сладостной дрожью по телу. Словно я погрузился в шаровую молнию, и она сочла возможным лишь обласкать меня, почти не убивая.
Я истерично рассмеялся: – «Любовь с шаровой молнией! Хах, – простонал, утирая слезу, – будь я там в своём нынешнем виде, был бы наэлектризованным меховым шариком, то-то Мурхе повеселилась бы».