– А ещё, представляешь, ходили слухи, что это здание проектировалось меньшим в полтора раза. Но великий зодчий, древний прораб, решил, что он простроит нечто грандиозное и самостоятельно увеличил проектные расчёты. Но не учёл, бедолага, особенностей грунта. Так что здание начало расползаться по швам едва ли не на следующий год после сдачи. А после парочки землетрясений его пришлось жёстко реставрировать, спасая от разрушения. Последняя серьезная реставрация проводилась в начале века, тогда зданию буквально создали новый фундамент, забили на огромную глубину, прошивая насквозь катакомбы до устойчивого пласта, тысячи монолитных свай. И, несмотря на то, что времена тогда были неспокойные, работу выполнили на славу: движение стен театра в разные стороны с тех пор прекратилось, и все последующие реставрации были призваны разве что освежать. Этакие косметические реставрации.
Если честно, слушал я занозу вполуха, лишь оглядывался потрясенно и диву давался от роскоши. Стены, своды, колонны, все блистало золотыми вензелями, мраморными статуями, златоткаными драпировками. Я считал, что Кантопольские дома вычурны? Беру свои мысли обратно. Кстати, я понял, что у станции метро «Старая Одесса» убранство неуловимо похоже на убранство этого театра. Только намного проще.
Мне казалось, Лину сюда привела ностальгия, но не тут-то было. Девушка шла в театр с определенной целью, а именно, найти уединенное место, где её никто не потревожит. Заплатив пэйкартой за целую ложу, провожаемая удивленным взглядом кассирши – видимо, «пиплофписы» посещали театр нечасто, а так по-монаршьи и подавно, – Лина закрылась в ложе и, вместо того, чтобы внимать прекрасной музыке и красочному действу, уткнулась в комм. Мне было предложено наслаждаться оперой, но артисты пели на древнем… итальянском, в смысле, – и я ничего не понимал, хотя пели красиво и сильно. Впрочем, не уверен, что понял бы что-то, будь она и на местном, уже знакомом мне наречии.
В общем, я периодически сбегал с парапета вглубь ложи, к Лине, порой надолго возле неё зависая. Их немагия, хочу я вам сказать, презанятнейшая штука.
Браслет, одолженный Латикой, заноза сняла с руки и растянула в линию, клацнула по мелкой кнопочке когтем, и над браслетом вырос плоский сияющий контур.
«Ух, ты, это что?»
– Вирт-окно или просто вирт. Или просто окно.
«Прям окно в другой мир».
– Ага, в мир чьей-то фантазии.
В «вирт-окне» появилась смешная зверушка, приветствуя в поклоне новую хозяйку.
«Интересно, что было бы, если бы Латика не по своей воле передала тебе эту занятную вещицу?»
– Она сразу бы залочилась, – ответила Лина. – Прикольная приблуда, кстати. Ребята явно не из бедных, или у нас за два года нехило скакнули технологии. Раньше такие фишки были только у самых крутых. Жаль, здесь шумно, голосовым вводом не воспользоваться. Ну, ничего, нам не привыкать к старине, – и она забегала пальцами по выскочившей в «вирте» панели с буквами. А я пошел смотреть оперу.
К следующему моему возвращению из мира оперы, Лина уже с кем-то оживленно общалась мгновенными письмами. Я, было, живо заинтересовался скоростью передачи, но увидев портрет какого-то мужика, зарычал и уполз обратно на парапет.
Потом вернулся снова.
«Ну, что там?» – я заглянул в вирт.
– Интересно, – Лина изучала статью с портретом сероволосой девушки с золотистыми, как у кошки, глазами.
«Это ты?»
Глаза, действительно были очень похожи. Хотя в целом она весьма отличалась от нынешней Мурхе. Лицо вытянутое, нос длиннее и немного крупнее. Брови взлетают выше и супятся суровее. Губы тоньше, без детской капризности, свойственной Глинн.
– Ага, не такая милаха, как Глинни.
«Неправда!» – возмутился я. Смотреть в знакомые глаза на незнакомом лице было странно, но девушка была по-своему хороша.
– Насмешил. Не суть. Это уже история, – я метнул взгляд на Лину, но та не собиралась впадать в истерики. – Смотри, тут пишут, что родители меня отключили – и сразу переехали.