Слово «люди» в её экспрессии прозвучало обидной насмешкой.
– Шера, душа моя, я не мог рассказать, это была не моя тайна. Они верили, что так будет лучше для тебя.
«Они верили?! Лучше?! Они уехали! Они бросили меня в стае! Стае, сотворенной ими! Свою дочь!»
– Шера, ты несправедлива. Может, они и неправы, но желали тебе только добра.
«Если они люди, зачем бросили меня среди неразумных зверей?»
– Но, милая, разве они неразумны?
«Они не говорят! Они подчиняются мне во всём, не имея собственной воли! Мне приходится даже думать за них!»
– Они просто любят тебя, глупый ребёнок, – в голосе дока скользнуло, пусть и сочувственное, раздражение. – Для них ты – дитя их создателей. К Тристану и Кармине стая относилась с почтением, но чувствовала, что они другие, да и сами они, хоть и прошло почти полвека, не могли полностью осознать себя не людьми, хотя и людьми – не ощущали. И они не желали, чтобы ты чувствовала себя человеком в клетке чужого тела. Это очень сложное состояние, спроси у своего нового друга…
Я невольно подтвердил, вспоминая свои метания… верней, метания Филиппа, его любовь к Лине, их странные отношения, возможные лишь во сне...
Хорошо, что он вернулся в человеческое тело, жаль только, что всё непросто, что Лина осталась там… Что они, вросшие друг в друга корнями, теперь могут погибнуть от разлуки.
– Тебя же стая обожает, – продолжал док укреплять под лапками Шеры почву, пошатнувшуюся от новых открытий. – Потому и делает всё для тебя, всё как ты хочешь. Ты родилась в стае, ты выросла на их глазах и руках. И ты – дочь их создателей. Ну как они могут тебя не баловать, Шер?
Шера дрогнула, судорожно вздохнула, я сделал шаг вперёд, и взял её холодную лапку в свои. Она крепко стиснула мои пальцы, кольнув ладонь коготками. А вокруг нас высокой волной поднималась чужая, тысячекратная… нежность.
Я не знаю, насколько Док верил в свои слова насчёт обожания, но, кажется, он угадал. Стая крысявок сейчас просто оглушала своей любовью, своими воспоминаниями о маленькой Шере в стиле «уси-пуси-наша-прелесть» и «мы-всё-для-и-ради-тебя», в горле образовался комок – и шивров мне полную пазуху! – я едва удерживался от слёз. Маленькая тонкая лапка с нежной бархатистой кожей, замершая в моих ладонях, стала подрагивать, а затем прекраснейшая и мудрейшая Королева Шера воскликнула:
«Простите меня, дорогие мои!» – и, разрыдавшись, почему-то повисла на моей шее. Прижимать к себе это милое и тёплое создание казалось самым правильным в жизни, а поднимавшаяся от стаи волна нежности обрушилась на нас, но не потопила, а подняла – подняла в поднебесье, и выше, выше…
Опомнились мы не сразу, и голос самого устойчивого к «уси-пуси-наша-прелесть» Ворона, сначала пробивался, как через слой ваты.
– Эй, пипл? Прием! Знаете… – ему таки удалось привлечь общее внимание, даже Шера, утирая мокрые щёчки, обернулась на голос: – мне тут ещё кое-что непонятно…
– Мм? – Ники шмыгнула носом, и муж жестом волшебника протянул ей носовой платочек, изъятый из воздуха.
Док прокашлялся, повернувшись к Ворону, но зацепился взглядом за Мурхе, так и не приходившую в себя, и, склонив голову, заглянул ей в глаза.
– Ага, и она плачет, – подтвердил скиталец. – А полминуты тому ещё и улыбалась блаженно.
– Гхм, – док потер свои собственные глаза, с удивлением рассматривая влажный след на пальце.
– Да-да, – подтвердил Ворон, блеснув покрасневшими глазами. – Нуара тут вообще вся обрыдалась.
– Кто?
– Хранительница моя.
Я представил рыдающего дымными слезами дракона и слегка ухмыльнулся.
– Угу… – протянул ректор.
– Вам не кажется, весьма... – Скиталец помялся, подбирая слово, – весьма занятной такая… поголовная реакция?
– И я даже… – Ники говорила в нос, так и не решившись сморкаться в компании мужчин, – я даже догадываюсь, кто в ней виноват...
– А мне интересно, кто рассказал Шере о родителях и Герри, – пробормотал Док чуть слышно.
Ники вдруг подозрительно радостно рассмеялась и заявила, утирая слезу:
– Лёнь, не поверишь, наверное, но ты сам только что рассказал об этом. Не знаю, правда, слышал ли Влад, он не так восприимчив и любопытен, а вот мне было интересно.
Док, недоуменно вздернувший брови, с минуту молча изучал Скитальцев, пригляделся к бесчувственному телу Шеннона и Мурхе с мокрыми щеками, несколькими взглядами смерил нас с Шерой, которая уже вполне взяла себя в лапы и смотрела с вызовом. Затем серьёзно, словно отказываясь признавать своё сумасшествие, возразил:
– Я не рассказывал, я только вспоминал. Даже в речь не облекал…
– Не спорю, это был очень образный рассказ. Влад? Ты, правда, не слышал?