– Желание, силы, память, талант… да много чего…
Уже знаковый голос снова ворчал, хоть и не так яростно, но не менее недовольно.
Ох уж эти глюки…
Последнее, что она запомнила из того сумасшедшего дня, – это, как Глинни приказала Натали забыть всё. Помнила, как жутко испугалась: Глинн в свой ментальный приказ вложила столько силы, что мозг бедной сестры мог превратиться в кашу! Рванулась, чтобы остановить мелкую, занять её место, но соседка по черепу ощущалась каким-то смерчем, стоило приблизиться – втягивала и выбрасывала прочь из сознания. Лина снова устремилась на поверхность, но буря эмоций Глинни смяла и заперла в глухой темноте.
Ни звуков, ни чувства времени…
А потом словно вспышкой на сетчатке, неуловимым двадцать пятым кадром: Глинни с мужчиной на руках и большеглазым хомячком на плече – и вот уже пустой бокс. И дикий шум, и визг сирен. И боль, настолько невыносимая, что очередная тьма, так похожая на смерть, кажется избавлением.
Но нет. Сколько-то веков спустя Лина открыла глаза.
Жёсткий ложемент капсулы для коматозников, мерный писк и мерцание датчиков, оковы-фиксаторы на руках, ногах, шее и поясе, и никого вокруг. Впрочем, последнее – ненадолго.
Глинни забрала с собой обоих: и Филиппа, и Фиша. Вместе со скрытой в нём душой. И это хорошо. Наверное, Леон ри-Кройзис проведет свой ритуал, переселит душу внука в положенное, так сказать, место. Да.
И все у них будет хорошо.
Наверно.
А то, что так болит душа, не имеет значения. Что значит душа далекой иномирянки, чего стоит её вырванное сердце? Со временем настройки душ друг на друга сотрутся, а память спрячет осколки боли в глубины своих архивов. Поначалу она вообще слепла и глохла от этой боли, теперь вон даже мысли какие-то по закоулкам мозга бродят. Но они всё время норовят заплутать, или споткнуться о боль…
Как же больно!
Так и тянет поднять голову, посмотреть на развороченную грудную клетку. Но фиксатор на шее и лбу надежно приковал её – даже повернуть голову толком не получается, не то что поднять!
– Нет, ну додуматься, оставить меня здесь! Она же ничего не умеет!
Глюк настойчиво и ворчливо встревал в воспоминания, ещё больше путая мысли. Кыш, противный!
Спецы первое время врали, будто «её сообщнице уйти не удалось, и вот-вот состоится очная ставка». Лина не верила. Лина чувствовала, даже знала, что души любимого нет в этом мире. Боль потери сложно с чем-то спутать. Она уже ощущала её, когда скитальцы запирали Фиша за непроницаемым панцирем абсы. Ещё тогда она мечтала испытывать эту боль пореже, и вот приходится жить с ней постоянно, убеждая себя, что всё хорошо и правильно. А боль… что боль? Боль пройдет.
Иногда в ночной неподвижной тьме её охватывал страх – страх, что ей лишь померещилось, будто Глинни с Филлипом ушла в другой мир. Что спецы опомнились вовремя и подстрелили девчонку. Потому и выбросило её в родное тело, и то что Фила она не чувствует, значит лишь то, что его нет вообще…
И тогда боль потери начинала сжигать каждую клетку измученного тела, и Лина кричала, срывая связки, теряя голос, хрипела и молила о смерти.
Но каким-то утром… или днём, или ночью, – девушка совсем потерялась в своей боли – ей всё-таки рассказали правду и даже показали запись ухода Глинн, и Лина хрипло и счастливо, и немного безумно, рассмеялась: они ушли!
Хрупкая мелочь без натуги подняла тело Шеннона на руки и взмыла вверх, более не приземляясь в этом мире.
Зато стало ясно, отчего её так зафиксировали – боялись, что и Лина может так удрать. И теперь от пролежней спасали лишь «заботливые» сеансы импульсного массажа, которым приводятся в тонус мышцы коматозников. Вот только коматозники этого не ощущают, по крайней мере возмутиться не могут, а для неё с её неизбывной болью эти вибрации были сродни медленной прожарке на электрическом стуле. Чтобы не крошились зубы, на время «массажа» в рот ей заботливая санитарка совала резиновую прокладку, гадкий привкус которой сохранялся от сеанса к сеансу. И перебить его было нечем – питалась Лина исключительно внутривенными растворами.