Мгновенно чернеет прежде скрытое тусклой пыльной пеленой небо, и разражается сильнейшим ливнем, каких не видели здесь десятилетиями. Он гасит голодное пламя.
Но поздно! Слишком поздно, я знаю, что она умерла. Я убил её!..
А ливень бурными потоками смывает пыль и нечистоты, он очищает воздух и, кажется, выполаскивает саму проклятую силу, отравляющую наш мир…
На глазах моих творится невозможное, невероятное, истинно Божественное Чудо!
А мне хочется умереть от осознания непоправимости…
Соратники удивленно переглядываются, смотрят вокруг и на меня неверяще, – ведь им не пришлось ничего делать. Ни концентрировать отнятую у ведьмы силу, ни применять её.
Это Чудо творят не инквизиторы Пресветлого…
И даже не я, Тафин Сой-Садоро, хефе группы чистильщиков…
Неужели сам Пресветлый?
Почему я в это не верю?..
– Она святая! – уже хрипит, бросаясь мне в ноги, околдованная ведьмой женщина. Но околдованная ли?
А если ошибка?
О-о, зачем я всё ещё жив?..
«Ты найдешь меня в веках, и всё будет иначе»…
Этот голос… я слышу его? Или просто схожу с ума? Неужели Она говорит со мной?
«Не забирай талант у людей, кем бы они ни были! Никогда больше. Вырванный дух обречён на ненависть, а её и так много в твоём мире. Она отравляет его».
Похоже, слышу. Но о чём она говорит?
«Вы губите свой мир».
– Мы его спасаем! – возражаю я привычной фразой. Вслух. Хорошо, что вокруг слишком шумно. Люди плачут и смеются, исцеляясь от недугов, они славят нас и Пресветлого.
«Убиваете! В ненависти нет спасения! У вас даже лечить волшебством нельзя. Помнишь тварь, которая пыталась защитить ведьму?»
– Её демона?
«Её ангела».
– Ангела? – поражаюсь я. – Как может ангел быть богомерзкой чёрной тварью?
«Её ангел-хранитель, её талант был осквернён. Осквернён духом твоего мира. И проклят отчаяньем людей».
– Но для того мы и приносим жертву, чтобы очистить мир от зла! – горячо заверяю я, но сам уже чувствую, что грешу против истины. И волосы шевелятся на голове, а по спине пробегает холодок.
«Увы, вы делаете иное, – грустно подтверждает мой незримый собеседник. – Отнимая талант у колдунов, вы полученной силой его изгоняете зло из места, в котором чаруете. Но зло не исчезнет, мало того, его станет больше ровно на одну искалеченную душу».
Ливень стихает, и сквозь дыры в облаках пробиваются живые лучи солнца. Сотни радуг мерцают то ближе, то дальше, сверкают омытые крыши и шпили, сияют лица людей, возносящих хвалу Пресветлому. Тела мёртвых на глазах обращаются в прах, сквозь него ввысь стремятся побеги растений, а в плесневелых когда-то фонтанах, единственных в этом городе источниках воды (и заразы), плещутся белые карпы, любители чистой воды. И птицы! Со всех сторон летят птицы, бежавшие из города, спасаясь от голодных людей, птицы несут в клювах зерна, бросая их новую почву, и те тут же проклёвываются и пускаются в рост.
Люди славят нас. И это звучит, как насмешка. Лишь околдованная ведьмой женщина рвется к своей «святой», заливаясь слезами, её удерживают два помощника. Кажется, она одна понимает, что…
– Это ведь не мы сделали, – я не спрашиваю, но слышу ответ в голове.
«Не вы. И не ваш ненасытный Пресветлый. Это сделала Сигаалль, принеся себя в жертву».
Теперь я знаю её имя, и едва удерживаюсь, чтобы не взглянуть на неё. На то, что от неё осталось. Но мне кажется, если я посмотрю, я перестану слышать голос.
«Может, тебя это утешит, – продолжает он, – сожжение помогло ей. Сиг погрязла в вашем мире, оскверненная ненавистью, витающей в воздухе, опутанная проклятиями тех, кому не смогла помочь».
Я хочу спросить многое, но наш странный разговор прерывает Со-Ринеро, мой главный помощник. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не прогнать его. Но он, так же, как и я, понимает, что Чудо – не наших рук дело, и растерянно смотрит на меня, ожидая распоряжений.
– Проведи тщательное расследование преступлений, точнее деяний нашей ве… этой женщины. Если кто-то считает её святой, не одергивай, пусть объяснят. Начни с той особы, – указываю на околдованную женщину. Похоже, единственную из местных, чувствующую, что случилось.
– Мы поспешили с вердиктом? – задает помощник вопрос его тревожащий.