Такой была её жизнь, и такой бы она и осталась, не случись плохого.
А плохое всегда случается осенью. Так все говорили, даже старая знахарка.
⋆─────⋆⁺₊⋆ ☽⦿☾ ⋆₊⁺⋆─────⋆
То была её семнадцатая осень, когда она с братцем, что вырос в ладного юношу со светлыми кудрями и такими же светлыми глазами, вознамерились пойти с матушкой по грибы да ягоды. Как раз должны были появиться опята и рыжики, а из ягод — поздняя ежевика и шиповник, как раз в травяных сборах можно использовать. Когда Селин представила терпкий вкус отвара, да ещё если заедать его оладушками с мёдом… вкуснота!
Так что, взяв корзинку в руки и поцеловав отца на прощание, она вышла за порог. Там её ждали брат и мать, с корзинами и сумками с едой.
— Ну сколько тебя можно ждать? – весело прикрикнул братец, размахивая пустой корзинкой. Вроде и вырос, а остался таким же ребёнком. Селин предпочитала думать, что именно поэтому мама не отпускала их одних по грибы и ягоды.
Улыбнувшись непоседливому братцу, она спустилась с порожка и поспешила вслед за ними. И всё же Майло был прав: нужно было успеть до вечера, иначе маленькая семейная прогулка могла обернуться чем-то плохим.
В лес разрешалось ходить только осенью. Считалось, что в это время волки набивали брюхо к зиме и меньше колдовали, а по земле ходили умершие и оберегали живых. Все, кто бывал в лесу, проходили обряд очищения в храме и исповедовались. И от этой мысли на душе всегда становилось легче. Как бы ни было красиво в лесу, а очиститься от зла — всегда хорошо.
А вот в какое время в лес нельзя — зимой. Туда ходили только охотники, люди пограничья, способные без помощи храмовников защищаться от зла.
Так что, приближаясь к лесной кромке, Селин сперва увидела домик егеря и его семьи. Странные люди, но надёжные — не обманывали, не скрывали, а если что-то у них просить — делали по совести. Отец Селин из их породы. Именно потому он умел плести обережики и знал пару заговоров от зла. Его руки светились тусклым солнечным светом, когда отец делал новый амулет, а горели ярким жёлтым светом, когда матушка рожала брата. Селин никогда не забудет того жара, что исходил от отца.
Нет, ей стоило поменьше думать о волшебстве. Лучше думать о грибах и ягодах.
Подойдя ближе к охотничьему домику, она увидела, что неподалёку стояла семья мясника: жена и сын. Под ложечкой вмиг засосало. Как бы Селин ни отбрыкивалась, сын мясника её пугал. Огромный во всех смыслах, с большими стопами. Когда он брал руки Селин в свои, она с ужасом смотрела, как её крохотная ладошка утопала в широкой мужской лапе. Единственное, что её успокаивало — матушка ещё не наседала о замужестве. Говорила, но не заставляла насильно идти под венец. Да, в семье мясников всегда будешь сытой, но что-то останавливало Селин, что-то в нём было не так, и она не могла объяснить почему.
Он стоял рядом с матерью и о чём-то говорил с егерем, но, когда увидел Селин с семьёй, вдруг посветлел и помахал руками. Матушка с братом поспешили навстречу, только Селин плелась где-то сзади. В груди у неё затеплилось плохое предчувствие. Оно окрепло, когда девушка взглянула на темную стену чащобы — ветер трепал деревья, а в небе летала стая чёрных птиц.
Жуткое зрелище. Селин поёжилась.
Стоило подойти, сын мясника кивнул ей в приветствии и сказал матери:
— Ма, я всё-таки провожу тебя.
Тощая, усталая женщина рассеянно кивнула и, словно не замечая подошедшую Селин, сказала:
— Идёмть. И так припозднилися.
Как и думала Селин, сын мясника быстро поравнялся с ней и забрал её корзинку. Она опустила взгляд на свою пустую ладошку, потом на занятые руки юноши, но не сказала ни слова. Лишь понадеялась, что вскоре они разойдутся, и ей снова удастся проникнуться излюбленным сбором ягод.
Люди приноровились бродить с корзинками по подлеску, который отгораживал деревню от кошмаров волчьей магии. Это было не так опасно, как длинные тропы в густую чащу. Наверное, как сидеть на берегу резвой речушки.
Подлесок начинался сразу за старой изгородью, где редкие доски давно прогнили, а мох покрыл их пушистым одеялом. Она совсем не защищала, скорее просто ограничивала два совершенно разных мира. Низкие кусты, кривые берёзки и редкие ели, чьи корни выползали наружу, тянулись узкой полосой вдоль деревни. Земля под ногами была мягкой, укрытой опавшей, желтоватой листвой, а воздух — влажным, с терпким запахом уставшей зелени и поздних ягод. Тропинки, вытоптанные поколениями, петляли между зарослями, но никогда не вели вглубь. Нечего туда ступать — сам лес об этом говорил. Даже дети, играя, не забирались за валежник. Там начиналась тень. Вот только не от деревьев, а от чего-то другого. Чего-то более страшного и опасного.