Поезд давно отошёл со станции, разделяя их на километры...
Софья пуще залилась слезами. Она — заложница судьбы. Каждый шаг неизменно вёл её в пропасть. Если бы не дочь — она бы сейчас была свободна, как ветер. Гуляла бы по столице, а не рыдала на кухне у разорванной фотографии.
Если бы не сыновья — муж бы не бросил её.
Если бы она не совершила ошибку…
Ошибку на ошибке.
Как трудно быть женщиной. Мужчина всегда может уйти, не важно — изменяет он или нет, есть ли у него дети или нет — он может самовольно освободить себя от обязательств. Будто его ничего не держит. Но она же… У неё же дети. Её дети.
В следующей жизни она хотела бы родиться мужчиной — быть независимой от обстоятельств, быть независимой ни от кого.
Сон не принадлежал ни одному из них. Он дымом вытекал из костра, вбирая в себя дыхание Дилана и Иллы.
Мужчина лежал в чужой постели. Он слышал, как кольцо стучит о спинку кровати, хотя на его пальце его не было. Лента. Ваза. Крики. Пламя. Он чувствовал, как трескается сердце женщины, и понимал — это его сердце.
В дверях стояла девочка. Та же косичка. Та же лента.
«Илла…» — выдохнул он во сне, и не понял… Он ли это сказал или её мать.
Лента вспыхнула в пламени костра — сон оборвался.
— Господи, — Дилан потёр глаза, — всё бредовее и бредовее.
— Что бредовее? — сощурилась Илла.
— Лес. Я в нём свихнусь скоро. Сначала Хантер, потом это чудовище, потом сны. Может, я до сих пор сплю? — Дилан «умыл» лицо руками, избавляясь от дремоты.
— Что тебе снилось? — спросила девочка и потёрла глазки.
Дилан оценивающе на неё посмотрел. Странно было говорить «ты», но местоимение звучало настолько правдиво, что разбивало границы реальности. А было ли это сном? Разум носил папку по архиву памяти, так и не решаясь определиться: был ли этот файл новой фантазией или отрывком забытого прошлого?
— У меня была дочь, — голос Дилана дрогнул. Он рассматривал Иллу, будто в этот момент увидел её впервые. — Скромная, добрая... Очень на тебя похожа, — его взгляд остановился на двух косичках, — и я предал её... Я...
Илла склонила голову на бок:
— Почему?
— Я не смог сделать правильный выбор. Поддался слабости.
Дилан опёр голову о ладонь, закрываясь таким образом от пристального взгляда Иллы. На душе было мерзко. Перед глазами всё мелькали картины чужой жизни, сцены измены, подсмотренные в дверную щель... Если бы подсмотренные — нет, в этом паршивом фильме он играл главную роль. И всё никак не мог развидеть негу собственной глупости. «Если бы не дочь — Софи была бы свободна…»
Предать во сне — значит, допустить предательство в жизни. Неужели он был настолько уродлив на всех уровнях сознания, что мог уже сейчас представить, как бросит Иллу? Сам себе противен. Кто способен на такую подлость?
— Я, правда, это сделал, — признался Дилан, не жалобно и не громко — тихо так, что его шёпот сгорел в костре. — Не только во сне…
Ему нужно было сказать это вслух: не Илле, а самому себе. Он рассказал о Люси: о своей маленькой крохе... После чего Илла потеряла к Дилану последнюю симпатию. Она сочувствовала Люси, её отцу — ни капельки. Откровение тронуло её душу и пошатнуло рассудок.
— А с тобой Люси была счастлива? Пока была жива? — спросила Илла, и голос её звучал холодно.
Дилан умолк, вспоминая улыбку дочери. Он не мог ответить, ибо всё, что бы он ни сказал, было ложью.
— Бедная девочка, — грустно проронила Илла, — ей не повезло с родителями так же, как мне. А всё вы! Во всём всегда виноваты вы — те, кому мы доверяем, — и взгляд её обозлился, она продолжила сквозь зубы. — Ты ещё хотел приютить меня? Стать мне другом? Ты не удержал даже то, что у тебя было...
Маленькая ручка сжалась в кулак. Импульсивность досталась ей от матери. Илла не задумывалась о принятии решения, когда душила братьев, как не задумывалась сейчас.
— Ты такой же жалкий, как она, — прошипела девочка Дилану в лицо, — как моя мать.
Нож рывком вошёл в бок. Дилан вскрикнул, а она всё продолжала зловещий монолог:
— Твои обещания пусты. Я это вижу ясно. Подлый обманщик, ничем не отличающийся от других. Ты говоришь о защите, любви, заботе, а на деле… твои слова не стоят и гроша! Ты не станешь искать моего папу… — Она говорила тяжёло, отчётливо, словно забивая гвозди в крышку его гроба. — И никогда не заменишь мне его. Хватит притворяться моим другом. Хватит! Никакого доверия нет!