Илла резко вскочила, от чего тёмные косички ударились о её спину. Один из бантиков развязался и упал на землю. Кровь орошала ткань, стекая с ножа, зажатого детской ладошкой.
Дилан не успел даже схватиться за рану, как Илла снова набросилась на него, вонзая лезвие в плоть. Красные капли перепачкали её безумное лицо.
А ведь минутой ранее она почти доверилась ему. Поверила…
— Вы все меня обманываете! — тут низкий, не свойственный ребёнку голос, сломался, вернувшись в детской истерике. — Мне не нужен новый папа! Особенно такой, как ты.
Маленький убийца навис над трупом мужчины. Кровь била фонтаном из шеи, пузырилась из ран на груди, смешавшись с воздухом спадающихся лёгких. Дилан лежал на спине. Голова упала набок, глаза застыли, уставившись в одну точку. Шифоновая лента. Старая испачканная лента от распустившегося бантика лежала напротив его глаз. Блестящая ткань отражала всполохи пламени.
⋆───────⋆⁺₊⋆ ☾ ⋆₊⁺⋆───────⋆
Взгляд Дилана пропадал в огне. Испепелялся жаром и развеивался прахом по сухой траве. Терялся во тьме, тёплой, обволакивающей тьме... Он тонул в крови, захлёбывался ею, теряя обличье. Она обжигала его, кислотой смывая кожу, тленом изъедая кости. Оголяла душу болью. Криком разрывала пустоту.
Они кричали. Сотни. Тысячи людей.
Пронзали криком тишину, словно нитью. Острой иглой сшивали жизни.
Он сгорал и возрождался вновь.
«Прости!..» — рыдали души, как тюремные заключённые. Брошенные за решётку до скончания своих дней.
Дилан сгорал и сам кричал в пустоту.
«Я не хотела! Я не виновата!» — плакала женщина у расстрелянного трупа дочери.
Раз за разом всё повторялось вновь.
«Я всё исправлю! Дай мне шанс!» — молила Бога о прощении и, возрождаясь, получала пулю в лоб.
«Я знаю... Я не достойна спасения», — душа сжималась, отползая прочь от тюремных решёток, сама набрасывая на себя оковы.
Дилан падал вниз. Сквозь страшный сон.
Они хватали, цеплялись руками, царапали ключими ветками. А он летел дальше — мёртвым грузом, сквозь сухие кроны деревьев. Падал с небес на недосягаемую земную твердь, падал в руки грешной толпы.
«Не уйти...»
«Это конец...»
«Из леса нет выхода...»
Их обречённый шёпот заползал в уши.
Он растворялся каплей крови в мутной воде. Глухим звоном исчезая в тишине.
Он открыл глаза. Первый вдох резал горло. Голова откинулась на камень, затылок перепачкан кровью. Дилан дотронулся до раны левой рукой, тут же поймав себя на измене.
Рука. Целая рука. Все пальцы на месте. Рубашка не рваная. Нога не болит.
Илла? Где она?
Дилан оглянулся — взгляд скользнул по темноте. Нет костра. Нет безумной девочки. Её холодных глаз, отражающих жестокое убийство. Его убийство.
Идеальное преступление, о котором Илла давно мечтала. При каждом пререкании, оскорблении, в своих изощрённых фантазиях Илла представляла, как замахивается ножницами над телом собственной матери.
Дилан коснулся шеи — ран не было. Ни боли, ни крови — ничего.
Он сидел на земле. Две выезженные колеи — дорога, на которой его должны были застрелить. Приволокли его сюда? Или его тело на дорогу отрыгнули сами пространство и время — Дилан не успел осознать. События разворачивались слишком быстро.
Он услышал щелчок у самой головы, будто оружие было приставлено к его лбу. Затаил дыхание и... вдохнул.
Выстрела не последовало — как и в прошлый раз.
Вместо него, как по расписанию, к Дилану обратились два красных глаза. Два уголька во тьме.
Влажное рычание заполняло всё пространство. Казалось, оно рождалось не в глотке, а намного глубже — в воспалённых лёгких, где вдыхаемый воздух смешивался с чёрной горячей кровью. В его грудной клетке рождался не рык — раскат грома. Настолько устрашающий, что Дилан чувствовал, как звук этот резонирует в его собственном горле.