Но всё хорошее, как и плохое, всегда кончается.
Так вышло через месяц. Селин снова услышала, как скребётся Хати, и встала, чтобы выйти, как и всегда, но в темноте выросла огромная фигура и сама отворила дверь. Это отец встал и открыл дверь, разбуженный и злой.
Селин увидела, кто стоял на пороге.
Огромный белый волк сидел на пороге её дома и глядел прямо на неё знакомыми жёлтыми глазами. Ужас сковал её тело ледяными цепями, а паника помутила мысли.
Нет, такого не может быть. Или может? Конечно может, а она, дура, не думала. Не думала, как и всегда. В лесу водятся волки-оборотни хитрые твари, с которыми нельзя ни говорить.
Ибо если ответишь им – в чём-нибудь поклянёшься и больше никогда не станешь прежней.
Но Селин не отвечала им, не клялась.
Нет.
Обмененные амулеты. Знак помолвки, клятвы вечной любви.
В какую же беду она попала.
Та ночь пролетела быстро — отец созвал всех мужчин деревни, и общими силами погнали волка прочь из деревни, а на утро позвали жреца, чтоб тот очистил землю от магии и поставил обереги. Но он не спешил этого делать — когда услышал всю историю, проговорил неожиданное:
— Волк пришёл к вашему дому, Альбус. А вы знаете, что это значит, особенно когда близится Ночь Всех Мёртвых. А ты, Селин, подойди.
Он не просил её встать на колени, не потребовал исповеди.
— Покажи, что прячешь.
И земля под её ногами словно дрогнула и пошла ходуном. А жрец всё понял и ещё больше нахмурился.
— Альбус, ваша дочь — волчья невеста. Я неверно расшифровал заклятье на луннице. Это моя вина, только моя. Иди, девочка, собирайся. Тебе здесь больше не место.
Провожали её все, даже охотники и жрецы из соседних деревень, но так положено. Разодели в свадебное бело-алое платье, обвесили украшениями, а приданое уложили в маленькую прогнившую тележку. И когда тележка пересекла невидимую границу, народ остановился и смотрел ей вслед. Злые, обиженные, печальные взгляды, кто-то смотрел с ужасом, кто-то — облегчением.
Прокажённая.
А Хати встретил её спустя пару мгновений, как она переступила за кромку. Тоже одетый в свадебное, он взял её под руку и повёл за собой. Только когда лес замкнулся за их спинами, отрезая от мира людей, Селин вырвалась из его рук и закричала:
— Как ты мог?! Почему обманывал? Ты всегда был честен, почему соврал? Я… я… я доверяла!
— А я и не лгал. Это — я. И это — тоже я.
Он переступил через поваленное дерево, и Селин увидела того самого волка. А потом волк переступил ещё раз, и перед девушкой снова стоял юноша.
— Мне незачем тебе лгать.
— Почему тогда я тебя… таким не видела?
— Сказал же. И тот, и этот — всё я. — Он покачал головой. — Идём.
— Не пойду.
— Как хочешь, — внезапно ответил он… и ушёл. Она даже не заметила, когда его бело-позолоченная фигура скрылась из виду в лесном полумраке.
А Селин так и стояла на тропинке с поклажей. Бусы и ожерелья тяготили шею и голову, платье неприятно липло к телу, а туфли жали ноги.
А что ей мешало всё это снять? Хати ушёл, в деревне её не ждут. Она одна здесь. И раз лес ей стал другом, то пусть забирает всё, что она принесла. Как подарок друга другу. Она сорвала с себя всё, что мешало, разорвала юбки, сбросила туфельки и, собрав всё это в тележку, пошла куда глаза глядят. Куда-то, где можно всё это оставить.
Путь её не был долог, хотя склонившиеся над ней тяжёлые ветки деревьев говорили о другом. Они напоминали не лесное покрывало, а руки, тянувшиеся из болота. Мысли ускользали, и Селин совсем не осознавала дороги, пока не набрела на старую хижину, которой точно никогда не видела. На пороге стояла женщина. Её светлые, почти пепельные волосы напоминали Селин кого-то другого. Не человек, а такое же создание леса. Она улыбалась брошенной невесте, а спустившись со ступенек крыльца, протянула руку, без слов попросив подойти ближе.