Моя мама была на пятом месяце беременности первым ребенком, когда один-единственный укус отнял у нее единственного человека, который мог научить ее быть матерью. Это сломило ее. Она перестала есть, похудела, а потом каким-то образом нашла в себе силы родить и вырастить сына, а потом еще одного, не переставая горевать. В детстве мы никогда не говорили об этом. Но я помню, как однажды, когда мне было шесть лет, она забрала меня из школы, и когда мы проходили мимо сада, я спросил ее: «Мама, что бы ты сделала, если бы встретила ту пчелу, которая ужалила твою маму?» На ее лице промелькнула душевная боль, но она быстро заставила себя улыбнуться и ответила: «Знаешь, пчела не виновата. Она просто сделала то, что обычно делают пчелы», — с этими словами мама взяла меня за руку, и мы вместе наклонились понюхать растущие вдоль дороги цветы. Это был единственный раз, когда она позволила мне увидеть тень, которую она, должно быть, всегда носила в себе. Она унаследовала от матери смертельную аллергию на пчел, но и любовь к цветам тоже. Она занималась садоводством каждую весну, наполняла наш дом букетами и целых двенадцать лет делала мне по утрам сэндвичи с медом.
Как раз когда я начал писать эту историю, мы с женой с радостным предвкушением ожидали появления нашего первенца. Во время планового скрининга в третьем триместре беременности врач заметил тревожные отклонения в сердцебиении нашего сына, причем ситуация очень быстро стала жизнеугрожающей. Не успел я осознать, что происходит, как уже сжимал руку жены, бившейся без сознания в конвульсиях на операционном столе. Я отвел взгляд, пока ее оперировали, и, когда наш сын сделал свой первый вдох и закричал, я молился, чтобы он, как и моя мама, не потерял свою мать именно в тот момент, когда она была ему больше всего нужна.
Шесть недель спустя, теплым весенним днем, мы с женой наконец-то смогли пригласить моих родителей в наш небольшой домик с садом, чтобы они познакомились с внуком. Мы сидели на улице в окружении клумб с цветами, которые когда-то давно научила меня сажать моя мама, стоял как раз сезон опыления, и среди лепестков слышалось нежное жужжание. Когда моя мама держала нашего сына на коленях, аккуратно контролируя, чтобы он не упирался в шприц с эпинефрином, который она всегда носит в кармане брюк, я сказал ей, что просто не могу вообразить, каким был для нее тот день много лет назад, а также все последующие дни. И тогда она впервые обо всем рассказала.
Говорят, что горе — это любовь, которую некуда деть. Одни люди выливают свои страдания в хобби, другие делятся ими с пчелами. В самый черный момент моя мама вложила эту любовь во все и во всех вокруг себя, проявив свои самые светлые стороны, находя красоту в простоте и сказав миру «да», не зацикливаясь на том, что он отнял у нее. Она вернулась к работе, продолжила смеяться и вернулась в свой сад, ни разу не отмахнувшись от пчелы. Как и ее мать, она до сих пор легко заговаривает с незнакомцами и считает, что сочувствие и любопытство можно натренировать. Она смирилась с неопределенностью жизни, но при этом позволяет ее чудесам преображать себя. Поэтому и меня она отправила в мир с такими типичными для нее оптимизмом и открытостью. Она дала мне смелость слушать и напомнила, что в каждом человеке есть свет и история, которую он может рассказать. Во многом эта книга — ее заслуга. Я никогда не узнаю, какой была бы моя мама, если бы не та пчела, и, следовательно, каким мог бы быть я сам. Но мне хочется думать, что, если бы моя мать однажды встретила пчелу, которая ужалила ее маму, она бы наклонилась к ней, тихо заговорила и попросила передать небольшую весточку.
8
Единственная демократическая профессия на Кубе
Просвещать — значит освобождать.
Хосе Марти
Рабочие рассказали мне, что графа Монте-Кристо бросили в темницу буквально за неделю до моего прибытия на Кубу. Ложно обвиненный в государственной измене и заключенный в тюрьму на французском острове без суда и следствия, молодой человек гнил в камере, лишенный всякого человеческого общения. День за днем, страницу за страницей граф умолял о свежем воздухе, горячо молился и в ярости бросался на стены каменного мешка, но единственные люди, которые могли слышать его крики, находились в совершенно другом мире, на гаванской сигарной фабрике «La Corona». Здесь, на третьем этаже громадного здания в советском стиле, за длинными рядами стоящих на возвышении столов, похожих на школьные парты XIX века, сидели 335 крутильщиков сигар. В воздухе стоял густой аромат ферментированного табака, а через несколько щелей в окнах в здание просачивался влажный гаванский воздух, гарантирующий, что ценные листья не пересохнут. Пока рабочие вручную фасовали, резали и сворачивали нежные темные листья, на фабрике царила жуткая тишина. Мужчины и женщины вслушивались в каждое слово звучавшего с трибуны рассказа.