— Система сломана. Ничего не работает, — сказал он. — Фидель был лидером. Когда начинался ураган, он на следующий же день был на месте, с народом. Сейчас мы в эпицентре урагана, и у нас нет ни плана, ни лидера.
Я спросил его:
— Если бы вы поговорили с руководителем и сказали: «Месячная зарплата на Кубе такая-то, пайки такие-то, а другие предметы первой необходимости стоят столько-то — как кубинцы должны выживать?» Что бы вам ответили?
— Они ответят, что всего достаточно.
— А если сказать им, что когда бутылка воды стоит 3,35 доллара, а пакет риса — 3 доллара, то это ведь не похоже на достаток? — спросил я.
Карлос улыбнулся и сказал:
— Если бы я такое сказал, то уже сидел бы в тюрьме.
После долгого молчания Карлос спросил меня, что я думаю о Кубе, и я ответил. Я сказал, что Кубу легко романтизировать — восхищаться автопарадом «плимутов» на мощеных улицах, сверкающими по ночам неоновыми вывесками, поблескивающей в темноте открытых дверей старинной утварью, которую кто-то возвращает к жизни. Однако американцу гораздо сложнее понять, как возникла эта ретро-реальность. В США нам говорят, что все из-за экономического «эмбарго» — этот термин обозначает решение одной страны запретить коммерческую торговлю с другой. Но я объяснил, что мало кто из американцев понимает, насколько сильно США наказывают многие иностранные компании или правительства, которые торгуют с Кубой, — в некоторых случаях вообще запрещая им это делать, — если они одновременно желают торговать и с США. Я сказал, что мы не можем представить себе, как эти масштабные глобальные санкции влияют на повседневную жизнь кубинцев. Они ограничили доступ к продовольствию, строительным материалам и лекарствам и, по данным Организации Объединенных Наций, принесли Кубе ущерб более чем в 130 миллиардов долларов с момента их введения в 1962 году. Как ни назови — хоть «эмбарго», как это делают американцы, хоть «блокадой», как это делают кубинцы, — но лично я вижу беспощадный акт войны, направленный на то, чтобы задушить кубинскую экономику, уморить голодом ее народ и коллективно наказать остров за то, что 60 лет назад он попал под контроль США. Это бесчеловечно.
Горькая ирония такова: причиной того, что США поддерживают политику, против которой последние 30 лет голосуют все остальные страны — члены ООН, кроме Израиля, во многом является право голоса кубинской общины Флориды. Спустя несколько поколений после того, как первая волна политически активных читателей и крутильщиков сигар помогла построить Флориду и поднять революцию против Испании, их потомки являются одними из самых ярых противников Кубинской революции и самыми стойкими сторонниками антикубинских санкций. Многие американцы кубинского происхождения видят, как эгалитарные мечты Марти рушатся под гнетом социалистического режима Кастро. И вот, спустя шесть десятилетий после того, как президент Кеннеди распорядился доставить в Белый дом партию из 1 200 кубинских сигар, а спустя всего несколько часов санкционировал экономическую политику, специально разработанную, чтобы «вызвать голод, отчаяние и свергнуть правительство», как позже стало известно из просочившегося меморандума, санкции продолжают действовать. Вместе с ними остается боль, отчуждение и идеологическая пропасть между кубинцами и кубинскими американцами, живущими всего в 140 километрах друг от друга{265}.
Когда Лара Рейес закончила чтение «Графа Монте-Кристо» на фабрике «La Corona», к ее трибуне медленно подошел крутильщик средних лет с паутинкой морщин вокруг глаз и застенчивой улыбкой. Он спросил лектора, не может ли она раскрыть концовку и рассказать ему, что в итоге случилось с графом. Удалось ли ему выбраться из островной тюрьмы? Действительно ли слабое царапание, которое он слышал в своей камере, издавал давно потерянный, но любимый человек с материка, стремясь сократить разделявшее их короткое расстояние? Лектор бросила на крутильщика лукавый взгляд и сказала: «Полагаю, вам придется подождать до завтра.»
9
Человек, спасающий японскую кухню
花より団子
(Еда прежде цветов)
Японская пословица
У Ясуо Ямамото есть секрет — точнее, целых 87 секретов. Когда над японским островом Сёдосима взошло солнце, 49-летний Ямамото вышел из своего деревянного дома XIX века, стоящего у подножия горы, прошел по гравийной дорожке к семейному складу, снял сандалии и переобулся в резиновые рабочие сапоги. Он открыл массивную черную дверь, потянув ее обеими руками, и его стройный силуэт скрылся внутри тускло освещенного амбара. Я последовал за ним в этот сарай с земляным полом, и меня окутал дрожжевой, карамельный аромат. Мгновением позже Ямамото включил одинокую лампочку, свисающую с трехсотлетней деревянной балки, и передо мной открылся вид на двухуровневую лабораторию. Передо мной стояли 87 массивных кедровых бочек, покрытых таким количеством грибкового нароста, что казалось, будто у каждой из них растет борода.