— Представление о Германской империи как о «лесных землях» закрепилось довольно быстро, а битва в Тевтобургском лесу была воспринята как акт защиты древними германцами своей идентичности, — говорит Лидер. — Это основополагающая идея Германии.
Мифологическая связь страны с лесом только укреплялась с течением веков. В 1800-х годах немецкий романтизм популяризировал идею леса как места тоски, уединения и любви. Целая плеяда писателей, поэтов и художников, от братьев Гримм до Гёте, будоражила воображение нации, помогая оживить древние легенды о влюбленных и мистических лесах. Примерно в эти же времена Минна и Вильгельм сыграли свадьбу под ветвями Дуба жениха, а их история любви, захватившая весь мир, пленила сердца местных читателей. Немецкий романтизм также изображал лес как символ национального единства{301}. Когда в начале 1800-х годов войска Наполеона шли к Германии, немецкие лесоводы были убеждены, что, если вдоль границы с Францией высадить достаточно деревьев, эти романоговорящие захватчики заблудятся в лесу, как и римляне до них{302}. «Лес стал защитой границ и национальной идентичности», — объясняет Лидер.
Однако даже на лес легла тень национал-социализма, и нацисты использовали идею вековечного немецкого леса как метафору несокрушимости арийской расы. Выступая в 1935 году из своего лесного охотничьего домика, заместитель Гитлера Герман Геринг сказал: «Мы привыкли считать немецкую нацию вечной. Для нас нет лучшего символа, чем лес, который всегда был и всегда будет. Вечный лес и вечная нация — они принадлежат друг другу»{303}. Годом позже нацисты сняли популярный фильм «Вечный лес» (Ewiger Wald), чтобы показать единую судьбу немецкого леса и арийского народа, и этот термин стал одним из наиболее часто используемых нацистами митинговых лозунгов наряду с «Blut und Boden» («кровь и земля»){304}. С особым тщанием нацисты эксплуатировали образ национального дерева Германии, «могучего дуба», в качестве символа мощи нации. Рейх поощрял немцев сажать дубы в честь Гитлера, а на Олимпийских играх 1936 года в Берлине каждому обладателю золотой медали торжественно вручали саженец «гитлеровского дуба»{305}. Поскольку в течение многих десятилетий после Второй мировой войны страна боролась со своим темным прошлым и сознательно отказывалась от любых символических связей с национализмом, неудивительно, что легенда о Дубе жениха практически забылась к тому времени, когда Мартенс начал ее возрождать.
Сегодня немцы восстановили свои близкие отношения с лесом, и, если внимательно посмотреть по сторонам, станет в целом ясно, почему это произошло: 33 % территории страны покрыто лесами. В Германии произрастает более 90 миллиардов деревьев, а количество охраняемых земель почти в три раза больше, чем в США, если считать пропорционально размерам стран{306}. Дитер Борхмайер, профессор современной немецкой литературы Гейдельбергского университета и автор книги «Что значит быть немцем? Нация в поисках своей сути» (What Is German? A Nation’s Search for Itself), пишет: «Для немцев лес — это не что иное, как образ томления и ожидания, воплощение покровительства природы, и этот факт часто вызывает изумление у представителей других народов»{307}. Я сам три года прожил в Германии, и мне на это нечего возразить.
Впервые оказавшись в Берлине в 2016 году, я жил на соседней улице от одного из более чем полутора тысяч бюджетных лесных детских садов (waldkitas){308}. В этих окруженных лесом классах под открытым небом отказываются от игрушек и жестких учебных программ и поощряют детей в возрасте от трех до шести лет использовать камни, листья и грязь, чтобы наладить связь с лесом, причем независимо от погодных условий. Много раз после обеда, когда я возвращался к своему дому довоенной постройки, я видел на лестничной площадке Джесс, у которой снимал квартиру, и ее четырехлетнего сына. Его лицо часто было перепачкано грязью после активно проведенного дня, когда он лазил по деревьям и без присмотра бродил по лесу, влекомый далекими звуками. Джесс часто рассказывала мне о многочисленных преимуществах такой свободной беготни по лесу и непринужденных игр. «А что будет, если ребенок потеряется?» — спросил я ее однажды. «Он откроет для себя что-то новое», — ответила она.