Два года спустя музыкант из группы Баллы был номинирован на премию «Грэмми» за их совместный альбом, что подтолкнуло Баллу к записи собственного альбома «Sababu». Его успех и последующие гастроли привели к сотрудничеству с такими артистами, как Йо-Йо Ма (который пригласил его присоединиться к своей группе Silkroad Ensemble), банджо-виртуоз Бела Флек (чья семья по-прежнему близка с Баллой) и гитарист Бен Харпер (который расплакался, впервые услышав игру Баллы, и сказал, что она цепляет что-то глубинное, задевает его африканские корни). Хотя Крис так и не довелось услышать второй альбом Баллы, вдохновителем которого она стала, Балла уверен, что он ей понравился бы — не меньше, чем его родина, которую она увидела во время единственной поездки семьи в Западную Африку.
— Говорю вам, там все совсем иначе, — сказал мне Балла, выглядывая в окно на викторианские дома Медфорда в декабрьские два градуса выше нуля. — Вот увидите.
Я проснулся ровно в семь утра от резкого и пронзительного крика барана, которого резали буквально в нескольких метрах от моего спального места на полу. Четырьмя часами ранее мы приземлились в аэропорту Бамако; там нас встретили таблички с надписью «Вас приветствует Мали, земля золота», потом на Баллу и его двоих детей набросилась толпа родственников и друзей, а затем на пяти машинах нас в темноте повезли к новому дому Баллы. Он был настолько новым, что Балла даже ни разу не переступал его порог. В течение последних нескольких лет он потихоньку откладывал деньги на строительство поместья, где могли бы жить его 90-летняя мать и две сестры, а также он сам и его семья, приезжая погостить. Когда мы отпирали черные ворота, ведущие в элегантный бело-красный дом, я заметил, как один из двоюродных братьев Баллы тащит на веревке во двор одинокого барана. После бессонного тридцатичасового перелета из Нью-Йорка в Мали через Стамбул я даже на секунду задумался, к чему бы это, но вскоре плюхнулся на матрас по другую сторону стены, где было привязано животное.
Через несколько часов после того, как при мне обезглавили барана, Балла постучал в мою дверь и позвал кое на что посмотреть. Мы вышли во двор, и там на земле, в луже крови, в жаре за плюс 30, лежала баранья голова. Балла объяснил, что в его культуре при переезде в новый дом принято на счастье приносить в жертву животное.
— Позже будет большая вечеринка, — сказал он, когда к поместью стали собираться женщины в расписных платьях бубу, неся на головах гигантские миски риса со свежей бараниной. — Но сначала я хочу показать вам хранилище, названное в честь моего прямого предка Баллы Фассеке.
Я забрался на заднее сиденье автомобиля, где уже сидели его шестнадцатилетний сын Секу и пятнадцатилетняя дочь Джоссире — имена детям дали в честь родителей Баллы. Едва Секу научился сидеть, Балла усадил его рядом с крошечным балафоном и дал ему два молоточка, нежно направляя маленькие ручонки к нужным нотам. Когда Джоссира была совсем маленькой, Крис взялась учить ее основам малийского танца. Дети сопровождали отца в поездках из Новой Англии в Нью-Йорк и, пока он выступал, спали в пустом кофре от балафона. Когда они подросли, Балла стал брать их с собой на сцену: Секу играл на балафоне ритм-партию, сестра танцевала, а Балла импровизировал. Но вне музыкального наследия их семьи, базового понимания французского колониального языка Мали, а также безупречной западноафриканской вежливости и щедрости, дети выглядят как обычные американские подростки. Оба слушают трэп-музыку и смотрят TikTok, играют в школьных футбольных командах и любят видеоигры, подрабатывают после уроков, и после четырех часов сна и смены часовых поясов меньше всего им хочется, чтобы отец вытаскивал их из кроватей.
— Вам обязательно нужно увидеть это место, — сказал Балла детям, оборачиваясь с переднего сиденья.
— Мы выросли в дороге и засыпали в футляре от балафона, так что можем спать где угодно, — пробормотала Джоссира, положив голову на плечо Секу.
Мы выехали из поместья по пыльной дороге, поднимая облако красного песка, из которого фактически построен Бамако. Машина виляла, объезжая свободно гуляющих быков и детей, гоняющих рваные футбольные мячи среди приземистых шлакоблочных домов. Бамако больше похож на деревню-переросток, чем на столицу, — город выглядит как слепленный из сухой паприки замок с населением 2,7 миллиона человек. Когда нет дождя, здесь очень жарко, а когда жарко (как всегда в сухой сезон с ноября по май), жизнь выбирается прямо на улицы, которые служат кухнями, гостиными, свалками, игровыми площадками и пастбищами для животных. Запах горящих дров и угольных грилей, в которых коптится рыба и тушится мясо, переходит в густой смог дизельного топлива, ощутимый при приближении к немногочисленным асфальтированным улицам города. На них — хаотичный поток мотороллеров, управляемых мужчинами, к спинам которых прижимаются женщины с примотанными к их спинам младенцами, делит бездорожье с детьми, скачущими на белых лошадях. Вдоль дорог стоят деревянные лавки с соломенными и жестяными крышами, и в этих лавках продается все — от арбузов до сумок и шин. Мы проехали по французскому мосту от двух минаретов Большой мечети к реке Нигер — жизненно важной артерии засушливой страны, не имеющей выхода к морю, — где рыбаки перегружали нильских окуней в деревянные каноэ. Вскоре мы поднялись на холм к белому дворцу малийского президента и вошли в Консерваторию искусств Баллы Фассеке Койате. Директор школы, доктор Бурбайма Фофана, уже ждал нас. Наш караван из четырех машин прибыл в окруженный пальмами кампус. Директор сперва поприветствовал Баллу и его детей, а затем проводил нас в большую, отделанную дубовыми панелями комнату. Фофана объяснил, что школа ставит перед собой сразу две цели: дать возможность самым перспективным молодым малийским балафонистам, исполнителям на коре, джембе и нгони отточить свое мастерство, а также почтить наследие первого и самого известного в мире джели.