Дослушав меня, Мамби и Маманди вышли наружу, под слепящий солнечный свет. Через несколько минут они вернулись в тускло освещенную комнату и обратились к клану Койате. На лицах тех, кто приехал из Бамако, включая Фантамади и Диангине, промелькнуло выражение неуверенности, и они даже придвинулись ко мне поближе, как будто желая защитить. Вскоре разговор на языке мандинка стал более оживленным.
— Что происходит? — спросил я Баллу.
— Сириман разрешил тебе увидеть Соссо-Бала, — сказал он. — Но есть один нюанс. Дело в том, что любой человек, который приходит посмотреть на Соссо-Бала не во время Табаски и при этом не является членом семьи, должен привести в деревню корову. И неважно, кто ты — сосед-фермер или президент Гвинеи.
Балла очень извинялся и был немного смущен. Он сказал, что поскольку за традиционным протоколом следят старейшины Койате, живущие в Ньягасоле, он и его братья из Бамако не знали этих правил. Кроме того, опасный путь в 77 километров преодолевает настолько небольшое количество желающих увидеть Соссо-Бала вне Табаски, что ему и в голову не пришло задавать дополнительные вопросы.
— Честно говоря, люди помнят всего одного иностранного журналиста, который явился посмотреть на Соссо-Бала. Он был французом и приезжал 40 лет назад, — сказал Балла. — И, как я понимаю, корову он привез с собой.
Узнав, сколько стоит корова в гвинейской деревне, я, к своему стыду, был вынужден признаться, что нужная сумма гораздо больше той, которой я располагал. «Папа, может, он просто переведет кому-нибудь деньги за эту корову?» — предложил Секу, подняв лицо от белого ведра, в котором он варил суп из бараньей головы. «Секу, посмотри вокруг, — сказал Балла. — Думаешь, здесь у кого-то есть онлайн-банк?» В Ньягасоле не было электричества, а у меня не было сигнала сотовой связи, но мысль Секу натолкнула меня на одну идею, и я спросил Баллу, могу ли я компенсировать ему стоимость коровы, когда мы вернемся в Бамако. Балла передал это сообщение Мамби и Маманди, которые тут же снова вышли наружу. Ждали мы их довольно долго, но они вернулись и пробормотали Балле что-то на языке мандинка, отчего все братья встали и облегченно выдохнули. «Сириман это позволит, — улыбнулся Балла. — Но он сказал, что такого в истории Соссо-Бала еще не бывало».
Теперь, прежде чем увидеть легендарный инструмент, оставалось сделать еще одну вещь: познакомиться с его хранителем. Сириману Докала Койате 70 лет, и он — самый крупный из примерно 40 мужчин рода Койате, которых я встретил в Западной Африке. Сириман, массивный, со смолянисто-черной кожей и седеющими волосами под шапочкой-куфи, выглядит — подобно Сундиате — так, будто с легкостью может выдернуть из земли баобаб. Он встретил меня в королевском пурпурном одеянии, и пока мы стояли там, под навесом, вместе с семьей Койате, я вспомнил слова Диангине, сказанные еще в Бамако: «Быть балатигуи — значит быть королем».
Балатигуи говорил глубоким, звучным голосом, как будто через тыквенный резонатор балафона. Я спросил его, как этот 800-летний военный трофей оказался в Ньягасоле. Сириман развел ладони в стороны, словно выстраивая невидимую линию времени, и рассказал о пути инструмента:
— После смерти Сундиаты он побывал, насколько известно, только в шести местах: это Кениба, Нареа, Кита и Каран в Мали, затем — Кеньекуру в Гвинее, а в 1930 году он прибыл в Ньягассолу. Тогда это была одна земля. Даже сегодня граница [между Гвинеей и Мали] в некоторой степени условна, поэтому, когда что-то происходит с Соссо-Бала, полагается проинформировать правительства обеих стран.
Также Сириман рассказал, что в тех редких случаях, когда инструмент путешествует, его нужно нести на голове балатигуи. Я деликатно поинтересовался, как джентльмены определенного возраста носят на голове этот, должно быть, весьма тяжелый груз несколько дней подряд в палящий зной саванны.