В этот момент к ним подбежал Фест. Пёс словно утратил всякое достоинство в своей радости. Он прыгал на Валеру, виляя хвостом так, что весь корпус ходил ходуном, радостно поскуливал и не выражал ни тени беспокойства на обочины, на небо, на пустую трассу. Инстинкты собаки чувствовали, что опасность отступила далеко и надолго.
Они стояли так, трое, человек, женщина и пёс, посреди безлюдного участка дороги, который ещё несколько минут назад был ареной схватки, способной уничтожить их всех. Валерия ощутила, как дыхание постепенно выравнивается, а в груди расправляется тяжёлый, но светлый воздух победы. Всё её тело гудело от усталости, каждая мышца отзывалась болью, но в этой боли было и что-то хорошее.
Она посмотрела на Валеру, пытаясь уловить в его лице хоть тень бахвальства, но не увидела ничего, кроме искреннего изумления, что он жив. Их взгляды встретились и в них было немое признание того, что только что произошло. Не нужно было слов, чтобы понять: они сделали невозможное.
Ни один из них не знал, как объяснить это другим. И, может, объяснять и не стоило. Всё, что имело значение, было здесь и сейчас — в усталых руках, которые всё ещё держали друг друга, в тепле собачьей шерсти, в тихом шорохе ветра над пустой трассой.
Тьма отступила, но в их памяти этот миг останется навсегда.
Но тишина почему-то не наступила. Сначала они услышали далёкое, чуть дрожащее в воздухе завывание. Оно неслось откуда-то с юга, нарастало и разделялось на несколько тонов. Валера настороженно поднял голову, а Фест зарычал, но быстро понял, что это не тьма возвращается, а звук, слишком знакомый любому водителю. Сирены. Много сирен сразу.
Через несколько секунд из-за поворота вынырнула колонна машин с включёнными мигалками. Синий и красный свет разрывал сумеречный воздух, скользил по асфальту, выхватывал из тени обрывки мусора, разметанные обочины и следы схватки, ещё пахнущие гарью. Валерия, стоявшая рядом с Валерой, медленно выдохнула и закатила глаза. Она уже представила, как всё это сейчас будет: вопросы, отчёты, пояснения, попытки втиснуть в протокол то, что протоколом не объяснишь.
Колонна остановилась. Первая машина, массивный внедорожник с мощными фарами и проблесковыми маячками, замер в паре метров от них. Из него, не тратя ни секунды, вышел Марат Галимович, начальник Алматинского Первого отдела. Он шёл быстро и уверенно, как человек, который заранее знает, что будет делать и что именно увидит на месте. Пиджак чуть колыхался от ветра, лицо было сосредоточенным и спокойным.
Не тратя времени на приветствия, он направился к ближайшему офицеру из экипажа патрульной машины, которая прибыла вместе с кортежем. Сухо обменялся парой фраз, достал из внутреннего кармана удостоверение. Сделал это не демонстративно, а буднично, словно просто предъявлял билет на поезд. И всё же жест был настолько весомым, что полицейский тут же кивнул, коротко ответил по рации и повернулся к своим.
В считаные минуты весь полицейский наряд, кроме нескольких специально прибывших с Маратом Галимовичем, начал собираться и уезжать. Сирены стихли одна за другой. На месте осталась лишь несколько машин, приглушивших фары.
Люди, вышедшие из машин Марата Галимовича, начали действовать быстро и отточенно, будто репетировали этот сценарий десятки раз. Кто-то снимал замеры и делал фотографии, кто-то доставал из тёмных кейсов инструменты. Они двигались бесшумно, общаясь короткими фразами, и в их действиях было что-то почти медицинское, как в операционной, только вместо стерильных стен вокруг лежали клочья тьмы и чёрная жижа, оставшаяся от поверженного демона.
Двое из них накрыли особым брезентом участок асфальта, где следы битвы были особенно заметны. Другие аккуратно начали собирать обломки, остатки металла, стекла и чего-то, что уже не походило на материю этого мира. Всё складывалось в контейнеры с плотными крышками, на которых быстро появлялись метки.
Валерия молча наблюдала за этой работой. Она понимала, что эти люди не зададут ей вопросов. И понимала, что это тоже часть Орденской власти, та, о которой редко говорят, но которая всегда оказывается рядом в нужный момент.
Двое из людей Марата Галимовича подошли к перевёрнутой полицейской машине. Металл был смят так, будто его сжали гигантскими тисками. Фары погасли, только редкие искры где-то внутри напоминали, что ещё недавно это была живая техника на ходу. Они работали тихо, без лишних слов, словно боялись нарушить ту особую тишину, которая опустилась на место боя.