Квартира была тесной, в ней пахло пылью и старым деревом. Первый этаж пятиэтажки на улице Маншук Маметовой, неподалёку от вокзала. Когда-то, в прошлой жизни, он жил ближе к центру, на четвёртом этаже, в доме с балконом и хорошим светом. Но после аварии та квартира стала непригодной, так как подниматься без лифта было пыткой. Продал, переехал.
Квартира на первом этаже, но даже это не избавляло от борьбы. Перед входом был стандартный хрущёвский пролёт: семь ступенек. Он знал их наизусть, считал вслух, будто проверяя себя: раз, два, три… Семь — и вот ты дома. Иногда кто-то из соседей помогал, но чаще сам, по чуть-чуть, приставляя костыль, подтягивая ногу.
Он пытался облегчить себе задачу, прикрепив к перилам пластиковую трубу, чтобы рука не соскальзывала. Всё равно было трудно. Но терпимо. Лучше уж эти семь, чем почти семьдесят на четвёртый этаж, как его прежнем доме.
Рядом с рынком Московский у Валеры был киоск. Небольшой, со щербатым навесом и заклеенными изнутри окнами. Когда-то он принимал по десять–двенадцать клиентов в день. Утюги, микроволновки, старые колонки. Всё, что еще можно было оживить. Сейчас, в лучшем случае, один-два человека в неделю. Иногда никто. Технику стали делать иначе: одноразовую, дешёвую. Проще выкинуть, чем чинить. Его работа постепенно теряла смысл, а вместе с ней терял смысл и сам он.
Он уже давно не ходил туда каждый день. Зачем? На пенсию по инвалидности можно было жить, хоть и скромно, без излишеств. Хлеб, чай, крупа, иногда тушёнка. Этого хватало. Клиенты не ждали. Киоск стоял, как декорация, часть пейзажа, выцветший кусочек прошлого. Акимат не трогал его только потому, что жалел. Хотя не только из жалости, конечно. Чиновники знали, что там работает инвалид. В отчетности по социальному обеспечению была лишняя галочка — инвалид трудоустроен.
Когда-то он не жил один. В его старой квартире стояли два стула, два набора чашек и две зубные щётки в стакане. Но после аварии она ушла. Без сцен, без обвинений. Просто сказала, что не выдержит, ни быта, ни больниц, ни его нового взгляда на жизнь. Он и не держал зла. Это было больно, но Валера понимал. Некрасиво, да. Но не подло. С ним тогда было тяжело. Он орал по ночам, срывался без причины, крушил мебель в припадках беспомощности. Даже родители не всегда выдерживали. Но держались. Именно они подняли его обратно, буквально поставили на ноги. Год-полтора прошли в реабилитации, таблетках, уговорах. Потом, как-то вошло в ритм. Всё стало одинаковым. Только постоянные мысли о том дне, когда все изменилось… О дне той страшной аварии.
…Ничего не было. Только пустота.
Иногда эта пустота поднималась изнутри, как пар и приносила с собой другое. Мокрый асфальт, блики встречных фар, тянущийся поворот. Он помнил этот поворот до мелочей. Рядом трасса уходила в поле, серая, как свинец. Дождь только начался. Лёгкая пленка воды на дороге и глупое ощущение, что успеет.
Потом яркий свет. Белый. Мерзкий звук крошащегося металла и пластика… И снова тишина.
Его вырезали из машины почти час. Левую сторону смяло, а его заклинило между дверью и сиденьем. Помнил, как кто-то говорил «живой» и странно обрадовался.
Потом провалы. Вспышки света под веками. Холод пластика. Голоса, шаги, хруст стекла. Комментарий врача уже позже:
— Ты чудом выжил. В рубашке родился…
Первые дни, как в тумане. Всё чесалось, всё болело. Нога в гипсе от бедра до пятки. Горло саднило от трубки. Капельницы, шорох пелёнок, запах антисептика. Кто-то плакал за стенкой. Кто-то звал маму. Он не звал никого.
Он просто дышал. И каждый вдох говорил, что пока ты жив.
Они прожили с женой вместе почти шесть лет. Почти без ссор, почти без планов, просто были рядом. После аварии она поначалу держалась: возила его по врачам, стирала перевязки, училась заталкивать кресло в багажник такси. Даже шутила первое время. А потом вдруг перестала приходить. Один день, второй…
Он звонил, а она не брала трубку. Писал, но без ответа. Через пару недель пришла за вещами. И всё. Исчезла из жизни, как будто её не было.
Почти пять лет спустя он увидел её случайно, на рынке, в другой части города. Она была с ребёнком, мальчиком лет четырёх. Рядом с ней был высокий парень в форме МЧС.
Она прошла в двух шагах, не заметила. Он смотрел ей вслед и пытался уловить хоть что-то: укол, обиду, гнев. Ничего не было. Только пустота.