С едва приехав еще в темноте, Валера и Валерия сразу оказались за столом, где все было непринуждённо, словно все знали друг друга давно. Ели, смеялись, перебивали, пели, вспоминали странности с трассы, строили планы. В какой-то момент всё это плавно перешло в тихую расслабленную болтовню, где слова уже не так важны, как просто присутствие рядом. Теперь же глаза слипались, даже у самых разговорчивых.
Хозяин дома, коренастый и добродушный Ерлан, поднялся с лавки, потянулся, и со смешком сказал, что пора бы людям и поспать. Он не командовал, скорее предложил всем очевидное. Дом, хоть и просторный, был заполнен под завязку. Гостей собралось немало, и каждой комнате нашлось дело. Мужчины пошли в одну, девушки в другую. Но вот Валере не хватило места у парней, слишком тесно, а в женской комнате Валерии вовсе некуда было приткнуться.
Ерлан посмотрел на них, потом кивнул в сторону лестницы:
— Там наверху одна свободная осталась. Две кровати, если что. Устроитесь?
Они переглянулись и одновременно кивнули.
Комната на втором этаже была с низким потолком, тонкими стенами, там немного пахло деревом и пылью, как в дачном домике. Две кровати стояли у противоположных стен, между ними узкий проход и табуретка с бутылкой воды. Окно было приоткрыто, и с улицы тянуло сухим, прохладным воздухом предрассветной степи. Трасса где-то далеко шумела, как море.
Валерия первой сбросила кроссовки, поставила их у порога и молча села на кровать, потянулась. Валера, осторожно ступая по скрипучему полу, поставил рюкзак рядом с другой кроватью. Наступила тишина, в которой слышно было, как за стеной кто-то кашлянул, а где-то в доме выключился свет.
— У тебя всё нормально? — спросила Валерия, не глядя, поднимая волосы и перебрасывая их через плечо.
— Да. Даже слишком нормально. Странно как-то, — ответил он, усаживаясь на краешек своей кровати. — Такое чувство, что я всю жизнь ехал к этому костру. И не знал.
— Бывает, — тихо сказала она. — У многих бывает. Особенно в начале.
— Это хорошее начало?
Валерия кивнула. Потом встала, подошла к окну, на секунду выглянула. Рассвет уже наступил, но небо уже светлело внизу, где-то за горизонтом. Она закрыла окно, чтобы не сквозило, и вернулась на кровать.
— А ты ведь и правда всё знала, да? — спросил он после паузы.
— Не всё. Но многое. — Она потянулась за бутылкой воды, отпила глоток и передала ему. — А ты ведь тоже чувствовал. Просто сопротивлялся.
Он пожал плечами, принял бутылку, но пить не стал. Поставил её обратно.
— Слушай… — Валера повернулся к ней, уже лёжа на подушке. — А не много ли хранителей на один объект? Ну, я имею в виду, пять хранителей на один запуск. Вроде ведь не так уж часто кто-то в космос сейчас летает.
— Не часто, — кивнула она, не открывая глаз. — Но поражение на одном старте слишком дорого обходится.
— В смысле?
— В прямом. Когда-то при неудачах гибли десятки. Были годы, когда тьма прорывалась и один запуск стоил безумных потерь. Тогда считали, что достаточно одного или двух хранителей. Не хватало. Мы учились на ошибках. Теперь направляют больше, особенно если чувствуют, что что-то неспокойно.
— Но ведь они справились. Всё же получилось.
— Справились, да. Но иногда на тоненького. Ты не видел, сколько мы теряем сил. В космосе пока летают редко, но это важная зона. Граница. Через неё особенно часто пытаются прорваться.
— А дальше будет чаще?
— Будет. Гораздо. Когда-нибудь небо снова откроется. Надолго и для многих. И тогда хранителей потребуется вдвое, втрое больше. А пока… пока мы держим путь открытым.
— Чтобы они могли лететь.
— Чтобы мы все могли.
Он устроился поудобнее, подтянул под себя подушку. За окном шелестела трава, и в этом шелесте будто бы можно было услышать приближение утра.
— О чём ты думаешь, когда смотришь на звёзды? — спросил он.
— О том, что они помнят больше, чем мы. И что мы ещё успеем что-то им рассказать.
Он кивнул. Потом сказал:
— А я думаю, что они вообще не для нас. Просто висят там. Мы смотрим и придумываем, будто что-то значат. А они молчат.
— Может, и так, — согласилась Валерия. — Но молчание — это тоже разговор. Просто не на нашем языке.
Снова повисла пауза. Он почувствовал, как глаза наливаются тяжестью.
— Слушай, а ты всегда была такой?
— Какой?