— Помогает? — переспросил Валера с любопытством.
— Да, — ответила она. — Чем больше у дорог крестов, тем безопаснее дороги. Это не суеверие. Символ Хранителей, даже в изменённой форме, работает. Он отпугивает почти всю мелкую нечисть. Иногда и крупных тварей заставляет держаться подальше. Не всегда, конечно, но достаточно часто, чтобы разница была заметна.
Она чуть наклонила голову и добавила с полушутливой серьёзностью:
— Я думаю, если бы кто-то специально изучил статистику смертельных аварий, то обнаружил бы, что возле церквей, часовен и христианских кладбищ их заметно меньше. Но никто этого не анализировал.
Валера хмыкнул.
— Значит, возле храма безопаснее не потому, что люди молятся, а потому, что у входа висит ваш древний знак?
— Возможно, — спокойно ответила Валерия. — Молитвы, конечно, тоже имеют значение, но символ — это как камень в основании моста. Его можно не замечать, но без него мост долго не простоит.
Валера улыбнулся и качнул головой.
— Люблю я эти ваши истории. Вроде бы всё мистично, а звучит так, будто речь идёт про инженерные расчёты.
— Дорога — это и есть инженерия, — сказала она, едва заметно усмехнувшись. — Только наши расчёты делают не чертежи, а заклятия и символы.
В машине на секунду воцарилась тёплая тишина. За окнами скользили редкие огни обочинных знаков и редких встречных машин, а впереди дорога вытягивалась ровной серой лентой, будто прислушиваясь к их разговору.
— Знаешь, — сказал Валера, устраиваясь поудобнее, — я ведь никогда не был религиозным. Даже близко. Но теперь понимаю, что возле церквей мне всегда было как-то спокойнее. И смешно, что это было оказывается не из-за веры, а из-за Хранителей.
— Теперь ты понимаешь, насколько далеко тянется влияние Хранителей, — ответила Валерия. В её голосе слышалась тихая, почти незаметная нотка удовлетворения, как у человека, которому приятно раскрывать невидимую часть мира тому, кто ещё недавно и не подозревал о её существовании.
Ночь стояла глубокая и ровная, словно натянутая чёрная ткань, усыпанная крошечными осколками звёзд. Фары выхватывали из темноты узкий, почти осязаемый тоннель дороги, в котором мелькали белые линии разметки и редкие отражатели на обочине. Машина катилось мягко, без рывков, и разговор, начавшийся в Туркестане, постепенно стал более неспешным, будто сама ночь подталкивала их к тягучему ритму.
Валерия вела уверенно, привычно, и Валера, почти развалившись в кресле, смотрел в боковое окно, где чёрные силуэты деревьев сменялись пустыми пространствами полей. Они только что смеялись над чем-то, что он сказал, и в салоне витало тёплое, слегка сонное ощущение дороги, когда вдруг он уловил едва заметное изменение в её дыхании.
Валерия чуть наклонила голову вперёд, словно пытаясь разглядеть что-то за пределами светового круга фар. Потом её правая рука, не отрываясь от руля, медленно, но настойчиво потянулась к панели. На ощупь, почти вслепую, она нашла небольшой чёрный блокнот и ручку. Лист бумаги хрустнул, когда она резко перевернула страницу.
Валера ещё хотел пошутить, спросить, не надумала ли она срочно записывать рецепт ужина, но шутка застряла в горле. Он видел, как она быстро, почти с нажимом, вывела на чистом листе три цифры: 124. Никаких пояснений. Лишь число, крупное и неаккуратное, словно написанное на бегу.
— Всё в порядке? — осторожно спросил он, но ответа не последовало.
Она продолжала смотреть прямо вперёд, и только уголки её губ напряжённо дрогнули. Машина чуть сбавила скорость, и Валера уловил ту особую тишину, которая возникает, когда разговор обрывается не по взаимному согласию, а из-за внезапной тревоги одного из участников.
Секунды тянулись вязко. Двигатель урчал ровно, колёса шуршали по асфальту, но в этой ровности появилось что-то неестественное, как будто сам путь стал замкнутым, и они снова и снова проезжали одну и ту же тень от дерева, одно и то же мигание дальнего фонаря на обочине.
Валерия крепче взялась за руль, взгляд её стал более колючим, напряжённым. Она замедлила ход ещё чуть-чуть, и Валера почувствовал, как в салоне сгущается невидимое давление, будто воздух стал плотнее и холоднее. Где-то на границе сознания появилось ощущение, что за ними кто-то идёт, но не машина, не человек, а что-то иное, беззвучное, но упорное.
Тишина между ними уже не была просто молчанием. Она стала ожиданием, в котором притаилась опасность.