На третьем проходе ему показалось, что листок с цифрой слегка выцвел, хотя это было невозможно за такое время. Может, просто фары проезжавшей легковушки сыграли с ним шутку, но ощущение, что бумага меняется, поселилось где-то в глубине сознания.
Четвёртый раз стал тяжёлым уже не только физически, но и морально. Ночь вокруг была одинаковой, как копия, напечатанная безупречным принтером. Даже шум ветра повторялся с той же интонацией, словно кто-то нажал кнопку воспроизведения на зацикленном звуке. Валера начал ловить себя на том, что ждёт следующего появления машины, просто чтобы что-то изменилось.
На пятом проходе он уже был зол. Зол на ночь, на дорогу, на этот дурацкий способ выхода из петли, на цифру 124, которая стала навязчивым символом бессмысленности. Каждый шаг отдавался в коленях тупой болью, а спина казалась чужой.
Валерия же выглядела спокойнее, хотя и у неё губы сжались в тонкую линию.
— Чувствуешь? — вдруг спросила она тихо, когда они в очередной раз приближались к машине.
— Что именно? — он тоже сбавил голос.
— На нас кто-то смотрит.
Эти слова врезались в него сильнее, чем холодный ветер. Он начал озираться, но, кроме чёрной пустоты полей по обе стороны дороги и редких огней вдали, ничего не увидел. Всё же ощущение липкого взгляда сзади не отпускало.
Шестой круг был самым тяжёлым. Вдруг показалось, что темнота за их спинами чуть гуще, чем впереди, и что дорога слегка сужается, как горло змеи, готовой проглотить добычу. Шаги становились короче, дыхание тяжелее. Молчание между ними уже не было осмысленным, оно просто стало естественным, как если бы слова потеряли ценность.
И наконец, на седьмом проходе, подойдя к машине, Валера сразу заметил, что листка нет. Пустое стекло смотрело на них чисто и равнодушно, будто никакой метки там никогда не было.
Он даже не спросил, что это значит. Просто ощутил, как внутри что-то расправилось, и понял, что петля распалась. Но чувство, что кто-то в темноте продолжает следить, не исчезло. Оно будто перекочевало вместе с ними в новый отрезок дороги.
Они остановились как вкопанные, словно перед ними внезапно выросла стена. Машина стояла всё так же ровно, но на лобовом стекле зияла пустота. Ни клочка бумаги, ни следа, что он вообще когда-то был. Валера уставился на это место так, будто смотрел в открытую дверь из душной комнаты на холодный свежий воздух. Воздух стал пахнуть иначе, даже ветер изменился, и Валера впервые за эти часы ощутил, что ночь вокруг живая, а не скопированная из одного и того же отрезка времени.
Ноги дрожали, спина болела так, что хотелось прислониться к машине и закрыть глаза, но Валерия уже двигалась вперёд. Она шла вдоль обочины, внимательно вглядываясь в темноту, будто искала едва заметную трещину в пространстве.
Валера, спотыкаясь, пошёл за ней. Через несколько десятков метров она резко остановилась. Здесь, посреди ночи и пустоты, воздух был плотнее и теплее, как у костра, которого не видно. Валерия подняла руку, и в её пальцах возник бледный свет, похожий на отблеск лунного камня.
Она чертила в воздухе медленные линии, которые какое-то время висели перед глазами, а потом таяли, будто впитывались в пространство. Движения были плавными, но в каждом чувствовалась сила, готовая в любой момент прорваться.
Сначала он услышал едва различимый звук, напоминающий глухой вздох. Потом ветер внезапно стих, и на несколько секунд стало абсолютно тихо. Даже дальние шорохи ночи исчезли.
Валерия шептала слова на древнем языке Хранителей, который Валера как будто и знал, но от их ритма по коже пробегали мурашки. Свет в её ладонях разгорался всё ярче, пока не стал белым, почти режущим глаза. Она сделала последнее, короткое движение, и свет ударил в точку перед ними, погаснув мгновенно, словно его всосало.
В тот же миг ветер вернулся, но уже без липкого привкуса тревоги. Воздух стал лёгким, и Валера понял, что они стоят на обычной дороге, где километры идут один за другим, не повторяясь, и где время движется только вперёд.
Валерия выпрямилась, глубоко вдохнула и посмотрела на него. В её взгляде было усталое удовлетворение, как у человека, который вернул на место что-то, чему там и надлежит быть.
— Готово, — сказала она просто.
Он кивнул и, не сговариваясь, они вернулись к машине. Обоим казалось, что она встречает их уже на другой дороге, в другой ночи, где нет замкнутых кругов, а только путь вперёд.
Они с пробуксовкой сорвались с обочины и ехали молча. Мотор ровно гудел, фары прорезали темноту, высвечивая дорожную разметку и серые километровые столбы, на которые теперь оба смотрели особенно внимательно.
Каждая цифра на этих бетонных отметках казалась подтверждением, что мир снова течёт правильно. Сто двадцать пять. Сто двадцать шесть. Сто двадцать семь. Числа менялись, но внутри всё ещё жила осторожность, как если бы в любой момент они могли снова встретить тот самый знак.