Пустота.
В груди что-то оборвалось, но не так остро, как раньше. Боль была глухой, затуманенной. Он вдруг почувствовал странную тяжесть, похожую не на горе, а на усталость. Словно эта сцена… уже была. Но не в снегу. В памяти вспыхнула короткая, обрывочная картинка: она тоже летела вниз, только вместо лавины был обрыв, камни внизу, её пальцы выскальзывали из его ладоней.
Он застыл. Не дыхание, не ветер, а именно это смутное, но навязчивое совпадение заставило его замереть. Он закрыл глаза, стараясь удержать картинку, и вдруг понял: таких совпадений уже было несколько. Каждый раз они начинали вместе. Каждый раз в конце один из них погибал. И всякий раз место, время, обстоятельства менялись, но суть оставалась.
Сердце стучало уже не от паники, а от того, что в голове наконец включился холодный, почти механический расчёт. Он встал на колени, глядя в пустоту снежного склона, и проговорил себе почти шёпотом: это не мир. Это сценарий. Чужая постановка, кормящаяся их болью и страхом.
Если это так, значит, у постановщика есть правила. А правила можно сломать. Он начал перебрасывать в голове одно за другим воспоминания этих «смертей», выискивая общее. И оно оказалось слишком простым. В начале всегда двое живы. В конце Валерия умирает. И всё. Никаких исключений.
А что, если исключение создать самому? Если оба умрут одновременно? Логика подсказывала, что цикл просто не сможет продолжиться. Смерть обоих сразу сломает механизм.
В следующем сценарии он даже попробовал, когда Валерия погибла под обломками рухнувшего моста, достать из-под досок острый кусок арматуры и вонзить себе в грудь. Но ничего не произошло. Мир не рассыпался. Всё просто мигнуло, и они снова оказались вместе, в новой сцене, с новой смертью впереди.
Значит, дело не в том, чтобы умереть. Дело в том, чтобы сделать это одновременно. Чтобы один стал палачом другого. Чужой механизм, видимо, этого не предусматривал. Но как подгадать такой момент? И как убедить Валерию? Она ведь даже не знает, что попала в петлю.
Он посмотрел на неё в следующей «локации» — чужая кухня, окна трещат от ветра, дом содрогается от невидимого землетрясения. Она уже была бледной, с красными от слёз глазами, и он видел, как каждый новый «раз» выжигает в ней что-то безвозвратно. Она сжимала губы, будто боялась, что голос сорвётся в крик.
Валера понимал: времени почти не осталось. И если он не успеет сломать сценарий, она выгорит дотла, и тогда они оба останутся в этом кошмаре навсегда.
Дом гудел, как огромный, больной зверь, которому в живот вбивают металлические сваи. Воздух дрожал, стены шли волнами, потолок скрипел, а из-под полов вырывался сухой треск. Где-то в соседних квартирах уже визжали женщины и грохотала посуда. Шкаф в углу накренился, книги и тарелки сыпались с полок, как дождь из осколков и бумаги.
Валера стоял посреди кухни и смотрел на Валерию. Её глаза метались по комнате, и она была похожа на загнанное животное. Трещины на потолке росли, и он видел, как над её головой медленно, почти лениво, начинает сползать балка. В любой момент она рухнет, и всё повторится. Снова кровь. Снова крик. Снова вспышка.
Он понял, что время кончилось. Никаких сложных планов, никаких долгих убеждений. Её уже нельзя было втянуть в разговор, не сбить с ритма паники. И балка не станет ждать, пока он объяснит, что всё это — не жизнь.
На столе лежали два кухонных ножа. Один блеснул в тусклом, дрожащем свете люстры, когда он схватил его. Второй он сунул ей в ладонь. Она не поняла и просто машинально сжала пальцы, не выпуская.
— Что ты… — начала она, но договорить не успела.
Валера посмотрел ей прямо в глаза. В них была любовь, усталость, страх, и всё это одновременно. Он впустил в своё лицо холод, которого у него не было никогда, и произнёс слово, которое должно было резануть глубже любого ножа. Слово, способное ранить до ярости. Её глаза расширились от шока.
Он не дал ей опомниться. Резкий, почти механический удар — и лезвие вошло ей в бок, чуть ниже рёбер. Тело отозвалось коротким судорожным вдохом, губы выдохнули звук, похожий на стон и рычание одновременно.
Её правая рука, сжатая вокруг ножа, дрогнула. В груди, в голове, во всём теле взорвалась боль и злость, не давая времени на мысли. Она ударила. Нож вошёл в его грудь, глубоко, под сердцем, скользнув по кости.
Они замерли, словно два актёра, остановившиеся в самой кульминационной точке пьесы. Кухня дрожала, где-то рушились перегородки, но они уже не слышали. В ушах стоял только собственный стук сердца.
Он смотрел на неё, чувствуя, как руки становятся тяжелее, как ноги не держат. Она смотрела на него, и в её глазах вместе с болью было странное, едва уловимое понимание.