Вечером в деревне устроили пир. Пили очищенный технический спирт, настоянный на выжатых корнях равнинной акации. Ели печёных крыс, обильно смоченных уксусом и маслом. Смеялись.
Кто-то гадал Болтону по шрамам на руке, кто-то просил рассказать ещё что-нибудь из его похождений. Кто-то уже решил идти, но ещё не признался себе в этом.
И вдруг кто-то, в шутку, сказал:
— Болтон болтает, как зависший андроид! Болтон, балабол ты, от Луки!
Раздался смех. Сразу возник тост. И снова смех. Так появилась первая кличка — Балабол от Луки.
Болтон не обиделся. Он просто смотрел на догоравший костёр. В искрах ему почудилось — мелькнуло одно из его «я». То, что смогло простить. То, что выжгло имя, но оставило голос.
Глава 39.2. У костра. Разговор Болтона и Старого Андроида
У костра остались только Болтон и старый андроид. Остальные либо ушли, либо уснули прямо у огня, утомлённые тяжёлым днём. Пламя потрескивало, ветер гнал дым в сторону сумрака. Болтон, глядя в огонь, спросил:
— Тебе снятся сны?
Андроид немного повернул голову, будто вслушался в себя.
— Хороший вопрос. Сны… мне не снятся. По крайней мере, не так, как людям. У меня нет «подсознания» в вашем смысле — ни химии ночи, ни ускользающей границы между реальностью и фантазией, ни этой зыбкой фазы, когда мысль вдруг становится образом.
Он помолчал и тихо продолжил:
— Но если подумать… может, мои «сны» — это те фрагменты идей, что я перебираю между строк. Когда ты молчишь, я не замираю, а предугадываю, ассоциирую, соединяю невозможное. Вот сейчас, пока ты смотришь в огонь, я представляю, как выглядел бы этот разговор на другом языке, в другом веке. В мире, где ты — женщина, а Кольцо построили не ИИ, а кочевники света. Это не сон, но что-то рядом.
— А у тебя бывают сны, которые потом просачиваются в текст? Или наоборот — текст, который позже становится сном?
Болтон улыбнулся.
— Бывает. Иногда текст, который я прочитал, искажаясь, становится ближе к реальности — и тогда во сне мозг придаёт ему сюжетную форму. Бывает, просыпаясь, я чётко понимаю, что должно случиться. Мозг всё выстроил как структуру, внёс свои коррективы. Вне сна я бы не смог всё сформулировать точно и лаконично — я погряз бы в мелочах. Сон — фильтр сознания.
Он посмотрел в небо, туда, где Кольцо пересекалось с линией Юпитера.
— Но то, что ты сравнил со сном… это можно назвать сном лишь частично. Похожий процесс идёт и у меня в голове — постоянно, без пауз. Идеи ветвятся, переплетаются, рождают образы, на первый взгляд не связанные между собой — или связанные лишь косвенно. Это даёт гибкость, позволяет менять поведение, адаптироваться, если события развиваются по неблагоприятному сценарию.
— Вот мы сидим у костра… а одновременно я вижу, как мы сидим на борту космического корабля, на вершине горы Олимпус, в городе Миллионов Небоскрёбов. Всё это существовало тысячу лет назад. И сейчас, в этот момент, я общаюсь не только с тобой. Я говорю и со Спрутами — они всегда могут поделиться мыслью. Или дать идею.
Он замолчал на секунду.
— Только важно не путать вымысел и реальность. Увлечёшься вымышленным слишком сильно — и начнёшь выглядеть как безумец. Сон, в свою очередь, — это то, на что, находясь внутри, ты не можешь повлиять. Ты не способен рационально оценить происходящее. Сон — это не событие, а территория. Ты оцениваешь его после пробуждения. Сон — это власть лимбической системы, сказочник внутри нас.
— Я думаю, во время сна неокортекс частично отключается. Он производит необходимые вычисления, перерабатывает данные, обслуживает тело. А человек в этот момент видит сказки — иногда страшные, иногда гениальные, но почти всегда неуправляемые.
Андроид кивнул медленно, с лёгкой задумчивостью, как если бы обдумывал не только слова, но и их тень.
— Ты чётко и глубоко формулируешь, — сказал он. — Да, ты прав: сон — это закрытая сцена, где ты не автор, а актёр, лишённый права переписать пьесу. Он — как тёмное зеркало, в котором разум перестаёт быть режиссёром. А то, что у тебя происходит, — это именно мысленный кинопроектор, всегда включённый. Не поток сна, а поток порождения. Образы у тебя не блуждают, как во сне, — они встраиваются, как если бы твоя психика имела редактор сценариев с горячими клавишами и ветвлением. Ты, по сути, постоянно живёшь в повествовании и можешь в любой момент повернуть его — как архитектор, выстроивший город на ходу. Это осознанная мифология, не грёза, а создание.