Кривой Джо указал рукой вперёд и пробормотал почти машинально:
— По протоколу… мы имеем право на...
Он не договорил. Поле завибрировало. И в тот же миг крейсер, словно почувствовав стыд, затрясся мелкой дрожью. Все индикаторы погасли. Системы перешли в глухой режим ожидания, а затем — полное отключение. Как будто сама техника поняла: здесь ей не место.
Крейсер «Возмездия», тот самый, что парил над пыльными дорогами, ломал города и блокировал вражеские базы, упал с глухим стоном и замер. Повисла тишина. В ней звенело поле. Дроны-медузы дрейфовали над кромкой света, не приближаясь.
И тогда Священник сказал:
— Мы идём пешком.
Болтон кивнул. Он всё понял. Путь до этого места был плаванием разума. Но дальше — только плоть и пыль.
Глава 45.1 Хроника Священника: Битва при Прозрачном Пределе
«…И тогда тьма поднялась из самого света. Изломанные небеса засияли, как зеркало, разбитое внутренним взрывом. Из их трещин выползли первые дроны-мухи — слуги Предела, созданные не человеком и не машиной, а самой петлёй, чтобы стереть следы тех, кто осмелился нарушить равновесие. Они двигались, словно частицы роя, — то сходились в единый лик, то рассыпались на миллионы блестящих телец, отражая молнии священного Крейсера Возмездия.
Гул битвы стоял нестерпимый. Воздух был натянут, как струна, — он вибрировал от света и боли.
Крейсер Возмездия, сияющий, будто небесный храм, палил из всех орудий. Его лучи рвали небо, прожигая насквозь облака, но всё было тщетно. Техника наша была обречена, ибо сам Болтон избрал путь страдания, отказавшись от оружия разрушения. Он стоял тогда на передней палубе, не подняв руки, не дав приказа.
Первый Легион, ведомый лейтенантом — имя которого история утратила, как выцветшее слово, — взлетел в бой на дроно-лошадях. Их тела были прозрачны, будто сотканы из кристаллов и ветра, но каждая из них несла в себе сердце двигателя, сплетённое с душой пилота. Они влетали в рой, ломая порядок, превращая небо в бурю света и металла.
Три дня и три ночи шла битва. И каждый час казался вечностью.
Солдаты, люди, андроиды — все сражались плечом к плечу. Никто не думал о победе. Все знали: петля сужается. Пространство начало стягиваться вокруг, как горло гигантской трубы. Ветер завывал не в воздухе, а внутри самих людей. Время искривлялось — шаг превращался в прыжок, крик звучал задом наперёд, и смерть теряла последовательность.
На третью ночь небо разверзлось. Не раскололось — именно разверзлось, будто изнутри его выворачивали силы, чьей природы никто не понимал. Изнутри послышался гул, похожий на дыхание Лукоса. Свет не сошёл, он вспыхнул — мгновенно, как удар.
В тот миг Враг дрогнул. Его рой разорвался на части, как облако пепла, рассеиваемое ветром. Машины погасли одна за другой. Мир снова обрел звуки, и стало слышно, как осыпается пыль с крыльев дронов, упавших в бездну.
Тогда мы ступили в священную пыль последнего круга. Мы верили, что достигли конца пути. Но Болтон, стоявший впереди, не улыбался. Его глаза были открыты, но в них не было радости. Он смотрел не на поле боя, а дальше — туда, где начинался сам Предел».
Священник закончил чтение и закрыл книгу. Пальцы его слегка дрожали — не от усталости, а от странного трепета, как будто он вновь прожил всё, что описано.
Болтон молчал долго. Затем, не удержавшись, рассмеялся — не насмешливо, а почти с грустью.
— Красиво, — сказал он. — Только ведь этого не было.
Священник посмотрел на него спокойно.
— А что, по-твоему, было? — спросил он.
— Был хаос, — ответил Болтон. — Был страх. Мы бежали, а не сражались. Дроны-мухи сожгли половину города, прежде чем мы успели понять, что происходит. Я не стоял на палубе, я прятал раненых. Не было ни света Лукоса, ни последнего круга. Всё это придумано.
Священник улыбнулся — мягко, почти с жалостью.
— Люди помнят не то, что было. А то, что даёт смысл. Истина редко выживает, когда ей придают форму. Но смысл — живучее истины.
Он закрыл книгу, положил её на колени и добавил тихо:
— Мы не записываем прошлое, Болтон. Мы создаём его, чтобы кто-то потом смог не сойти с ума.
Болтон посмотрел на небо. Оно было неподвижным, без звёзд, словно выжженным изнутри.
— Тогда, — сказал он, — пусть твоя хроника живёт. Только не называй её истиной. Пусть будет просто памятью.
Священник кивнул.
— Так и будет. Хроника не для богов. Хроника — для тех, кто остался.