Впрочем, что его раздражало, так это чувства, которые он испытывал по отношению к Александре Хлесль. В ее присутствии он вел себя весьма уверенно – и вместе с тем так, как будто оказался на совершенно незнакомой территории.
Уверенно, потому что в первую очередь Генрих испытывал удовольствие от мысли, что путь, к которому он вел Александру, должен был закончиться полным ее порабощением и тем, что тело девушки скоро будет до такой же степени принадлежать ему, как уже теперь принадлежала часть ее сердца. К тому же не осталось почти ни одной тайны об Александре, которая бы не была ему известна. Все, что знала приемная мать Изольды и что она выдала, было теперь известно и ему. Он с легкостью изумлял Александру исполнением ее маленьких, совершенно невинных желаний, поскольку знал их все. Так же легко Генрих заставил ее считать, что он ангел, посланный на землю Господом, чтобы подарить ей счастье и жить лишь для того, чтобы настраивать эту юную особу на веселый и счастливый Лад. Если бы его интерес в процессе завоевания женщины лежал в сфере преодоления трудностей на пути к ее сердцу, а не в задаче унизить ее и услышать мольбы о пощаде, как только он впервые овладеет ею, то все это, скорее всего, давно бы ему наскучило.
И все же… И все же каждый шаг на их общем пути вызывал у него ощущение, что он движется в совершенно незнакомом для себя направлении. Генрих с изумлением узнал, что у него возникало теплое чувство при виде ее удивления и восторга, когда он в очередной раз доставлял ей радость. Он был потрясен, когда понял, что его, хотя он и мечтал о том, как увидит ее обнаженной, привязанной к кровати и причинит ей боль, бросает в жар каждый раз, когда их руки случайно соприкасаются. Если он позволял своим фантазиям зайти достаточно далеко, он представлял, как они с Дианой вместе утоляют свой голод, истязая Александру, – точно так же, как они делали в первый день их знакомства с дешевой шлюхой. Однако в этих фантазиях Генрих неожиданно для себя думал о том, как он вмешается, чтобы не дать Диане жестоко расправиться с девушкой.
Это сбивало его с толку. Шлюхи в борделях у городской стены могли бы спеть песню (гнусавую, беззубую песню) о том, куда ведет растерянность Генриха фон Валленштейн-Добровича. Но Александра не присоединилась бы к этому хору.
Она подошла к окну и потерла стекло, чтобы посмотреть в него. Генрих знал, что вид Праги с этой стороны Града захватывает дух. Прозрачный вечерний свет, поднимающиеся вертикально вверх, в синее небо, столбы дыма, мозаика на черных стенах и белоснежные крыши домов заставляли город сверкать перед ее глазами. Внезапно она отшатнулась, будто ужаленная, и посмотрела на руку. Генрих тут же подскочил к ней.
– Заноза, – сказала Александра и показала ему пальчик. Рана была просто смехотворная, но он увидел каплю крови и почувствовал, как по его жилам расплавленным свинцом потекло возбуждение. Не задумываясь, он взял ее руку в свою и слизнул кровь с ее пальца. Затем поднял глаза. Взгляды их встретились. Он увидел, как ее лицо вспыхнуло румянцем. Девушка забрала у него свою руку, но помедлила, прежде чем сделать это.