– Меня зовут Вацлав, – ответил юноша, который был по меньшей мере на голову выше первого писаря. – Я работал в фирме «Хлесль и Лангенфель». Мой отец – один из партнеров фирмы.
– И тебя выставили на улицу, потому что ты целый день мечтал о чем-то?
– Прошу прощения?… – недоуменно произнес Вацлав.
– Так почему тебя выставили на улицу, малыш?
– Никто меня на улицу не выставлял! – Неожиданно мотивы его поведения самому Вацлаву показались нелепыми. – Я не хотел сидеть под крылом отца, – ответил он, хотя, признаться, он этого «крыла» совсем не ощущал. Между ними всегда была молчаливая договоренность о том, что Вацлав, работая в конторе фирмы, будет вести себя точно так же, как и все остальные, как Киприан и Андрей. Те, например, несмотря на свою дружбу, дважды в год садились рядом и проводили весьма будничный анализ положения, в котором находится фирма, кто какой вклад сделал и каких ошибок следует избегать в будущем. Однако не было никакой причины признаваться краснолицему Филиппу Фабрициусу, что на самом деле Вацлав ушел из фирмы из-за Александры. Он не мог достаточно долгое время выносить ее постоянное присутствие. Было достаточно того, что он влюбился и не смел надеяться на взаимность; если же объект его страсти постоянно будет у него перед глазами, это превратится в настоящую пытку, которую он просто не выдержит.
– Ты хоть раз вел протокол?
– Во время деловых переговоров… да.
– Здесь речь идет о делах государственной важности, малыш!
– Вацлав. И я полагаю, во время обсуждения дел государственной важности протоколист тоже записывает все, что говорят участники переговоров.
Фабрициус улыбнулся. Это был крупный мужчина, выглядевший лет на десять старше, чем ему было на самом деле; под глазами у него набухли заметные мешки, а толстые щеки покрывали лопнувшие капилляры, образуя красную дельту. Фабрициус явно гордился своей должностью старшего писаря. Еще больше он воображал из-за своей способности пить не пьянея и гордился своим успехом у женщин. Иногда он засыпал посреди рабочего дня. От других писарей Вацлав уже узнал, что во время ведения протокола заседаний никто ему и в подметки не годился. Казалось, что он заканчивал писать предложение до того, как выступавший успевал договорить его. Если же, испытывая недоверие к нему, докладчик желал прочитать написанное, выяснялось, что именно это он и хотел сказать. Филипп Фабрициус мог бы напиться до невменяемого состояния и приползти в Град на четвереньках, но даже тогда получил бы всего лишь выговор. Что же касается его работы, то Филипп был гением, и тот факт, что он не хвастался направо и налево, доказывал, что писарь знал это, как знал и то, что его талант здесь, вообще-то, пропадает зря. Вацлаву еще ни разу не приходилось встречаться с пьяницей, у которого не было бы серьезной причины пить.
– Прежде всего тебе следует знать, что все нужно записывать на латыни.
– Что? Но мне об этом никто…
– Ты что, латыни не знаешь?
– Ну… почему же… по меньшей мере…
– Сложность состоит в том, – произнес Фабрициус и, чтобы подчеркнуть важность момента, поднял палец к носу, – что во время встречи никто на латыни не говорит. Так что тебе следует все переводить, когда записываешь.
– Святые угодники…
– Так-то, малыш. Нам здесь писари нужны, а не бумагомаратели.
– Я это умею, – смело заявил Вацлав, хотя в душе почти отчаялся.
– Хорошо! – просиял Фабрициус. – А сейчас я открою тебе парочку секретов, чтобы ты не казался совсем уж зеленым, когда будешь выполнять свое первое поручение.
– А что вообще обсуждают на этих встречах?
– Понятия не имею. Ты узнаешь об этом, когда прочитаешь свой протокол.
– А кто в них участвует?
– Апостольский нунций? Король? Дух рыцаря Далибора?…
– Достаточно, достаточно. Так, значит, если я прочитаю свой протокол…
– Именно, – подтвердил Филипп.
Вацлав попытался истолковать его взгляд. Он был почти уверен, что старший писарь солгал ему.
– На что еще мне следует обратить внимание? – вздохнув, спросил юноша.
– Свежий пергамент твердый, – бросился объяснять Филипп, явно довольный, что новичок нуждается в его советах. – Пергамент только тогда становится хорошим, когда тебе удается достать такой, который пролежал глубоко в сундуке сотню лет и с которого твои предшественники уже пару раз соскребывали написанное. Так вот, его нужно поскрести в третий раз, и тогда то, что будет лежать перед тобой на столе, начнет мягко и гибко ложиться под перо, как дырка – под язык, если ее достаточно долго лизать. – Он пристально посмотрел на Вацлава. – Ты уже знаешь, о чем это я, малыш?