– Вацлав, – в очередной раз поправил его Вацлав и оказался перед второй дверью, которая вела прямо в кабинет. Задержав дыхание, он вошел.
Неужели еще минуту назад он думал, что это подобно тому, что попасть в водоворот, имея при себе лишь соломинку вместо весел?
Все было намного хуже.
– Что-то ты задержался, – неласково произнес граф Мартиниц. Волосы у него были взъерошены, и казалось, что еще немного – ион взорвется. После такого приветствия граф внимательно посмотрел на Вацлава и воскликнул: – Батюшки, новенький!
– Он уже человек опытный, – вмешался Вильгельм Славата. – Не так ли, Владислав?
– Вацлав, – прошептал Вацлав. Ему было плохо.
В маленьком кабинете вокруг стола сидели пятеро мужчин. Двоих он знал – это были граф Мартиниц и Вильгельм Славата. Секретарями здесь даже не пахло. Третьим был рейхсканцлер Лобкович, а четвертым – король Фердинанд. Вацлав рухнул на колени и безуспешно попытался потерять сознание.
– Ваше величество, – запинаясь, произнес юноша.
– Обойдемся без формальностей, – ответил король, но прозвучало это так, будто он сказал: «Повесить его, кретина эдакого!».
Взгляд Вацлава остановился на мужчине в сутане.
– Это патриарх Асканио Гесуальдо, апостольский нунций Папы Павла V, – пояснил Вильгельм Славата. – Не волнуйся, юноша. Просто садись и выполняй свои обязанности.
В ушах Вацлава звенели колокола, когда он занимал свое место на противоположном конце стола. В голове у него была пустота, и в этой зловещей пустоте болталась одна-единственная мысль о том, что Филипп просто подшутил над ним, но из-за охватившей его паники мысль никак не могла укорениться. Повинуясь инстинкту самосохранения, Вацлав потянулся к ближайшей соломинке, то есть советам Филиппа Фабрициуса, о которых он с благодарностью вспомнил.
Итак, Вацлав сел, встал, обошел вокруг своего места, вытянул один палец в направлении пергамента, а вторым громко помогал по губам, снова сел и пискнул: «Можем мы наконец начать, ради Зевса?» Взгляд его – взгляд кролика, неожиданно оказавшегося перед пятью змеями сразу, – метался вокруг стола.
Молчание было ледяным. Граф Мартиниц побагровел. Король выдвинул вперед нижнюю челюсть, как осадную башню. Папский посланник пристально рассматривал свои ногти. Вацлав страстно желал умереть. Если раньше у него был один шанс на то, чтобы развить собственные мысли по поводу ведения протокола в присутствии высших сановников государства, то теперь и он исчез.
– Ваше досточтимое превосходительство, мы все согласны с тем, – произнес в наступившей тишине Вильгельм Славата, – что приказ разрушить протестантскую церковь в Клостерграбе был не только правомочен, но и исходил от самого Папы. – На лбу у него блестели капельки пота.
– Святой отец не был поставлен в известность об этом, – возразил Асканио Гесуальдо.
– Нет, был, – буркнул Мартиниц.
– Да, но, к сожалению, задним числом.
– Мы отправили трех почтовых голубей…
– Господь, должно быть, возжелал, чтобы всех трех сожрали соколы.
– Но мы получили ответ, в котором было папское благословение.
– По всей вероятности, произошло какое-то недоразумение. – Эти слова не произвели на нунция ни малейшего впечатления.
– Когда же ты наконец начнешь вести протокол, парень? – спросил граф Мартиниц.
В совершеннейшем ужасе Вацлав уставился на лежащий перед ним листок пергамента. Это был новый пергамент, он еще пах дубильней и мертвой плотью; поверхность его матово блестела. У Вацлава возникло подозрение, что после первого же росчерка пера чернила побегут по нему и скатятся на стол, как капли воды по воску. Но ведь не могут абсолютно все советы Филиппо быть только злой шуткой!
– Ваше величество, господа, положение однозначно… – начал Гесуальдо. Его прервало отчаянное харканье Вацлава. – Если святой отец занял совершенно четкую позицию… – «Тьфу!» Глаза Гесуальдо расширились, голос его затих.
Пять пар глаз впились в кругообразные движения, которые делал Вацлав, втирая в пергамент смачный плевок. Раздавался ритмичный скрип. Вацлав злобно посмотрел на собственную руку, но тут до него дошло, что надо что-то сказать.
– Пергамент слишком гладкий! – пробормотал он и попытался найти в себе достаточно мужества, чтобы поднять глаза. Когда ему это удалось, он встретился взглядом с королем. У Фердинанда был такой вид, будто он в любую секунду мог отдать приказ о казни нового писаря.
Теперь уже помятый пергамент лежал на столе. Вацлав макнул перо в чернила и вывел на пергаменте первую букву. Но подсознание напомнило ему о следующем совете.