– А-а-а-а, так точно, ваше превосходительство!
Славата выпустил ухо Филиппа, и первый писарь перестал тянуться вверх. Ухо его горело. Славата широко улыбнулся и повернулся к Вацлаву.
– Впрочем, мне еще не доводилось видеть, чтобы новичок выполнил всю эту чушь до самого конца. Всем остальным удавалось взять себя в руки раньше.
– Прошу прощения, ваше превосходительство, – прошептал Вацлав.
– Ладно, забыли. – Славата снова перешел на деловой тон: – Фабрициус, королю все-таки нужен протоколист! Граф Мартиниц жаждет крови из-за нападения на племянника и король на его стороне.
– Как прикажете, – слабым голосом произнес Филипп.
– Чтоб через минуту был в кабинете с пером и всеми принадлежностями! Пошел!
Филипп пулей вылетел из приемной. Он бросил косой взгляд на Вацлава, и тому показалось, что в нем, по крайней мере, была благодарность за то, что новичок держал рот на замке и не ухудшил и без того плохую для первого писаря ситуацию.
Славата улыбнулся Вацлаву.
– Ты вовсе не впал в немилость, не бойся. Все мы когда-то были молоды, кроме разве что папского нунция – тот уже таким на свет народился. – И королевский наместник подмигнул ему. Затем лицо его вновь стало серьезным. – Для того, что сейчас будет обсуждаться, нужен очень опытный протоколист. Конечно, Фабрициус ребячлив, но дело свое знает. А ты заслужил перерыв. «Т… точка!» – Славата покачал головой. – Иди домой, Владислав.
– Вацлав, – поправил его Вацлав, но сказал это уже в спину королевского наместника.
4
Киприан устал, промерз до костей и проголодался. А еще он был раздражен. Причиной первых трех пунктов были непрестанные поиски знаков, которые могли бы подсказать, куда же исчезла, копия библии дьявола из кунсткамеры, а четвертого – тот факт, что поиски до сих пор не увенчались успехом. Похоже, на этот раз дядя Мельхиор самого себя вокруг пальца обвел. Разумеется, они проверили все следы, и частично им в этом помогли оставшиеся у Андрея ценные связи при дворе, возникшие еще в те времена, когда он занимал должность первого рассказчика. Старый кардинал после долгих совещаний неохотно согласился играть настолько пассивную роль, насколько это возможно. Он с большим трудом примирился с тем, что у него больше нет свободы передвижения, которой он наслаждался, будучи еще епископом Нового города Вены. То, чем активно интересуется кардинал и министр кайзера – а тем более настолько непопулярный, как несгибаемый Мельхиор Хлесль, – явно вызовет куда больший интерес окружающих, чем расспросы какого-то никому не известного епископа. Впрочем, расследование их ни к чему не привело. Все, что им оставалось, – это обратиться напрямую к обоим мужчинам, которым в свое время частично доверился дядя Мельхиор, а именно к Зденеку фон Лобковичу и Яну Логелиусу. Но Киприан отговорил друзей от этого. Ведь если эти двое были замешаны в жуткой подмене, то в случае подобного шага министр со товарищи лишались преимущества, заключавшегося в том, что противная сторона не знала, раскрыт ли их обман.
Киприан предположил, что решение загадки связано с тем фактом, что в сундук положили не первые попавшиеся трупы, а двух придворных карликов кайзера Рудольфа, явно умерших неестественной смертью. Но и этот след никуда не привел. Впрочем, все указывало на то, что несчастные карлики после смерти кайзера попытались нажиться в его кунсткамере и во время мародерства поубивали друг друга, а последний, Себастьян де Мора, покончил жизнь самоубийством. На вопрос, мог ли Себастьян самостоятельно совершить подлог, оставался открытым, и нить, связывающая его с сообщниками, пока никуда не вела. Нить могла бы стать путеводной, если бы два карлика оставались пропавшими без вести, однако она оборвалась, как только было совершено ужасное открытие в подвале под развалинами фирмы «Вигант и Вилфинг». Кто-то явно сыграл здесь свою роль, кто-то, умудрявшийся все эти годы оставаться незамеченным. Именно этот «кто-то» достал Кодекс из сундука и положил на его место двух убитых карликов, кто-то, у кого оказался ключ, которого быть не должно. Киприан уже много раз ловил себя на мысли о том, что двадцать лет назад они вступили в схватку с самим дьяволом, а не с кругом заговорщиков, хотевших воспользоваться могуществом ада себе во благо. Тем не менее у него превалировало ощущение, что этот таинственный некто, находившийся в самом центре всей истории, был ближе к нему и его жизни, чем предполагали все остальные. Частично его раздражительность основывалась на том, что в последнее время он все чаще ловил себя на желании обернуться. Это было настолько несвойственно такому человеку, как Киприан Хлесль, что он и сам уже начал беспокоиться по данному поводу.