— Заткнись! — взвизгнул Малфой.
Видимо, из его горла все‑таки вырвалось что‑то, похожее на стон. Сдавленное и жалкое.
— Ты молча лежишь и не шевелишься, Поттер, пока я не закончу обряд.
Шелест мантии — Малфой стянул ее с плеч.
— Потом тебе будет уже все равно, но сейчас ты делаешь то, что тебе велено, иначе… иначе… я убью тебя и притащу сюда Лавгуд! Мне, в общем‑то, плевать, чью кровь пускать, понял? Скажи, что понял!
— Я понял, — прохрипел Гарри.
Мысли о Луне на время выдавили из сознания розовую кашу, в груди материализовался холодный сгусток паники, отвращения, омерзения к самому себе, к собственной слабости, к унизительным реакциям на примитивные, но чертовски мощные раздражители. Луна, Луна, Луна, — билось от виска к виску, и вспыхнула в памяти картина: мотнувшаяся от удара голова, разбитые в кровь губы.
Злость застелила разум багровым туманом, и Гарри шумно втянул ноздрями воздух… и ощутил, как вся его злость скапливается внизу живота — острая, невыносимая.
Он конвульсивно задергался. Мозг плавился, в него словно впивались огненные иглы, его разрывало на части: стальные кольца Империуса, сковывающие конечности и пережимающие горло, затрещали под огненной лавой рвущихся наружу инстинктов, куда более древних, необузданных и сильных, чем любое заклятие. Беззвучно раскрытый рот, попытка глотнуть воздуха, синие вены, вздувшиеся под кожей и тугими канатами перетянувшие руки, шею, лицо…
— Поттер! — послышался испуганный, растерянный возглас. — Что с тобой?
Он не мог ответить. Ему казалось, череп вот–вот треснет, казалось, уже слышится хруст расходящихся костей. Казалось, он снова стал младенцем и протискивается сквозь таз матери, и его тащит вперед, и ломает, и выворачивает. И само это место — ведь он знал, что это, знал, где находится, потому что всего несколько часов назад был здесь, в этой влажной, тесной глубине, пусть не материнской, но женской, — само это место доводило до помешательства. Вожделение было невыносимо, но он не мог, не имел права отпустить его.
— Дыши, Поттер! — выкрикнули над ухом. — Я приказываю?! Дыши! Да что с тобой, в конце концов?!
Гарри замотал головой, чувствуя, как Империус поддается, трещит, словно прочные нитки на только что сшитом костюме.
— Можешь двигаться, можешь говорить! — завизжал Драко. — Открой глаза!
Гарри застонал, выгнулся облегченно, освобожденно, жадно втянул открытым ртом воздух.
— Убери это, — выдохнул он, тыча пальцем в дымящие лампады.
— С ума сошел? — Малфой стоял над ним, схватившись за голову, насмерть напуганный и белый, как лист бумаги.
— Выпусти… — Гарри перекатился к краю плиты.
— Лежать! — взвизгнул Малфой. Его колотил такой озноб, что впору было завибрировать стенам.
Гарри откинулся обратно на спину, лопатки больно ударились о твердую поверхность.
— Я не могу погасить лампы, Поттер, — затараторил Малфой, будто задавшись целью втиснуть в минуту тысячу слов. — Это одно из условий, очень важное условие, это атмосфера, в которой проходят черномагические ритуалы. Разбуженная сексуальная энергия — без нее ничего не выйдет. Я не виноват, что у тебя нет иммунитета. Мне никто не говорил, что жертву обрядов должно так трясти, иначе я дал бы тебе противоядие.
— Так без разбуженной энергии ведь ничего не выйдет, какое противоядие? — промурлыкал Гарри, приподнимая голову. Или уже не Гарри? Разрази его Слизерин, если Драко когда‑нибудь видел на лице гриффиндорца такую ядерную смесь похоти и злости. Малфой попятился.
— Ты не искал никаких книг о ядах, — проговорил Гарри. — Ты искал книгу с черной магией, описание обряда.
— Пять баллов Гриффиндору.
Гарри изогнулся, ладони сами, помимо воли, прижались к влажной от пота коже и поползли вверх, вниз, поглаживая, дразня. Малфой таращился, разинув рот. В книге Обрядов об этом ничего не было сказано! Ни слова о том, как усмирить разбушевавшуюся жертву, на которую даже Империус действовал через раз и не везде.
— Все это время, все эти несколько дней ты продолжал готовить обряд, — продолжил Гарри. Глаза под полупрозрачными, дрожащими веками закатились, язык беспрестанно пробегал по сухим губам и ласкал, и облизывал. Дыхание вырывалось из легких бесконтрольными толчками. Все его тело было пронизано жаркой, удушливой похотью, а от движений — провокационных, непристойных — под блестевшей кожей перекатывались рельефные комки напряженных мышц.