— Зато как громко стучит… — задумчиво сказала она. — В ночи даже птица может показаться чудовищем.
Тимофей повернулся к сестре, усмехнулся и ответил:
— Ну, для тех, кто живёт в доме на курьих ножках — чудеса и есть повседневность.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Наверное, ты прав.
Дятел ещё раз громко ударил клювом — тук-тук-тук! — и, вспорхнув, улетел вглубь леса.
Тьма снова стала тихой и мягкой, лишь печь потрескивала в углу, возвращая уют и покой.
После всей суматохи ночь наконец стала спокойной.
Пламя в печи потихоньку затухало, оставляя только мягкий, колышущийся свет углей, от которого по стенам плясали рыжие тени.
Ядвига зевнула, прикрывая рот ладонью, и устало потянулась.
— Ну что, теперь точно никого больше ждать не будем? — спросила она сонно, укладываясь на свою скамейку.
Тимофей, поправляя одеяло и подбрасывая последнюю щепку в печь, усмехнулся:
— Если только белка в окно не постучит, попросит орехов.
— Белке бы я открыла, — пробормотала Яга, уже закрывая глаза. — Она хотя бы не пугает.
Клык перевернулся на бок, тяжело вздохнув. Его густая шерсть слегка шевелилась в дыхании. Он зевнул, обнажив клыки, и устроился поудобнее у печи, положив морду на лапы.
Его глаза ещё какое-то время поблёскивали в темноте, следя за детьми, будто сторожили их сновидения.
Тимофей сел на край своей скамьи, глядя на огонь.
— Знаешь, Яга, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — иногда мне кажется, что этот дом живёт сам по себе. Как будто он слушает нас... и лес тоже слушает.
Из-под одеяла донёсся сонный голос сестры:
— Лес всегда слушает… просто не всегда отвечает.
Тимофей усмехнулся и лёг, укрываясь с головой.
Печь тихо потрескивала, где-то вдалеке ухнула сова, и всё вокруг постепенно стихло.
Клык поднял голову, глянул на лунное пятно на полу — серебристое, мягкое.
Он прислушался — к звукам ночи, к ровному дыханию детей, к шороху ветра в ветвях.
Потом опустил морду обратно и закрыл глаза.
Дом на курьих ножках слегка качнулся — будто устраивался поудобнее на ночлег.
Луна заплутала в облаках, лес погрузился в темноту и тишину.
Так Ядвига, Тимофей и Клык заснули — каждый видя свой сон: один о зелёных травах, другой о звёздах над болотом, а третий — о вечном беге по лесным тропам под светом луны.
Пётр сидел за старым деревянным столом, покусывая губу от нетерпения. На окне мерцали солнечные зайчики, отражаясь от стекла, а из печи тянуло таким ароматом свежей выпечки, что у мальчика прямо сводило живот от голода. Он глядел, как мать, Клавдия, в платке и стареньком переднике ловко распоряжается ухватом, доставая из печи противень с румяными, горячими пирожками. От них шёл пар, золотистая корочка блестела, а по всей избе поплыл запах капусты, картошки и жареного лука.
— Ох, и удались сегодня! — сказала Клавдия, перекладывая пирожки на большую тарелку. — Только бы не подгорели снизу.
Пётр уже вскочил со скамьи и почти подбежал к столу.
— Мам, да они как из картинки! — засмеялся он, потянувшись к одному из пирожков.
— Подожди, остынут хоть чуть-чуть, — улыбнулась женщина, но в голосе её не было строгости, только нежность.
Он, не удержавшись, всё же взял один, осторожно надкусил, зажмурился от жара, но тут же довольно закивал.
— Спасибо большое, мам, — сказал он, вытирая пальцы о рукав. — Такие вкусные, как всегда!
Съел пару штук, а потом стал осторожно складывать оставшиеся в свою плетёную корзинку. Клавдия с удивлением подняла брови.
— Ты это зачем, Петь? — спросила она, вытирая руки о фартук.
— Пойду в лес, — ответил мальчик, поправляя ремешок через плечо. — Грибов, ягод насобираю. Вдруг проголодаюсь — а тут пирожки, свои, домашние.
Женщина тихо вздохнула. Сердце у неё защемило — каждый раз, когда он уходил в лес, она тревожилась. Всё-таки один, мальчишка, да и лес у них дикий, непростой. Но она не хотела показывать страх.
— Гляди мне, не заходи далеко, — сказала она мягко, поправляя ему ворот рубахи. — И у ручья не балуйся, понял?
Пётр улыбнулся, глядя на мать с детской уверенностью:
— Да что со мной станется, мам? Я уже не маленький!