Фёдор на мгновение прикрыл глаза, словно молясь не Богу, а самой справедливости. Потом резко открыл их и, не столько приказов, сколько велев, сказал:
— Андрей, найди её сейчас. Не уходи. Возьми с собой Семена и Ивана. Быстро — без шума.
Андрей кивнул и, немедля, бросился к двери. В дверях он остановился, оглядел собравшихся, и его лицо светилось смешанными чувствами: страх, преданность, сожаление. Несколько мужчин уже готовили плащи, один из них взял в руки факел, другой — верёвку, на всякий случай.
Когда ворота церкви громко захлопнулись за ними, внутри осталась тишина, от которой становилось не по себе. На губах отца Фёдора застыли слова: он смотрел на икону и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Господи, веди нас по правде.
И в этот момент в храме словно растянулось предчувствие — не простое беспокойство, а ощущение, что вот-вот откроются давно скрытые тайны, и каждая из них обрушит на людей новую бурю.
Дьякон Андрей вышел из церкви, лицо его было мрачным, глаза налились холодной решимостью. Следом за ним вышли двое мужчин — Иван и Семён, оба крепкие, угрюмые, с ещё не остывшим в глазах блеском фанатизма. На фоне догорающих свечей и тихого звона колокольчика их шаги по каменным плитам звучали как удар молота по наковальне.
— Надо идти к Клавдии, — глухо произнёс Андрей, накинув на плечи тёмный плащ. — Она знала. Знала и молчала.
— Может, не стоит, батюшка? — неуверенно пробормотал Иван, опуская взгляд. — Женщина всё-таки, да и старуха...
Андрей резко обернулся, глаза его блеснули.
— Женщина? — зло усмехнулся он. — Женщина, что знала о ведьме и молчала, — такая же ведьма. Или хуже.
Семён молча перекрестился, будто пытаясь защититься от собственных мыслей.
— Тогда идём, — сказал он тихо. — Пока след не остыл.
Они двинулись по узкой, утоптанной дороге. Ветер носил по селу запах дыма и сырой земли, где-то лаяла собака. Андрей шёл впереди, его лицо освещала луна, отчего оно казалось почти мраморным — бесстрастным, страшным.
— Батюшка, — нарушил молчание Иван, — а если Клавдия не виновата? Если она просто... не знала, что Ядвига жива?
— Не знала? — холодно ответил Андрей. — А кто ещё знал, где жили Лидия и девочка? Кто приходил к ним в лес с едой, когда их изгнали? Клавдия. Она всё знала.
Он ускорил шаг, и под ногами заскрипел снег. Мужчины обменялись тревожными взглядами. Им уже не хотелось идти — но остановиться тоже не могли.
Когда показался дом Клавдии, старый, покосившийся, с тусклым светом в окне, Андрей поднял руку.
— Тихо. Без лишних слов, — приказал он. — Господь рассудит, кто из нас грешен.
Клавдия сидела за старым, шершавым столом, на котором тлел огарок свечи — тонкий, изогнутый, словно и сам уставший от жизни. Пламя то затухало, то вспыхивало вновь, отражаясь в мутных стеклах и создавая на стенах пляшущие, беспокойные тени. За окном выл ветер, шевелил ставни, скреб по крыше — будто кто-то крался по ней в темноте.
Старуха тревожно перебирала в пальцах нити старого платка, не находя себе места. Она ждала.
— Где ж ты, Петенька… — прошептала она. — Уж темень какая, а его всё нет. Может, загулялся на ярмарке…
Она пыталась успокоить себя, но тревога жгла грудь. Вдруг — резкий стук в дверь.
Стук был громкий, тяжёлый, неуверенный — совсем нетот, каким стучал её сын. У Пети был лёгкий, поспешный, будто весёлый стук — “тук-тук-тук, мам, это я”.
А этот был чужой. Давящий. Как будто кто-то хотел не войти, а вторгнуться.
Старуха замерла. Сердце забилось чаще, кровь прилила к лицу.
— Кто там?.. — крикнула она, но голос её дрогнул, превратившись в сиплый шёпот.
Ответа не последовало. Лишь ветер глухо ударил в ставни.
Она уже хотела задвинуть засов поплотнее, как вдруг удар повторился.
Подошла, прислушалась. За дверью — тишина, только дыхание ветра и редкий скрип снега под чьими-то сапогами.
Огарок свечи дрогнул и потёк по столу, будто сама ночь заплакала.
Они снова постучали в дверь трижды.
Изнутри послышался слабый шорох, и голос Клавдии — усталый, дрожащий:
— Кто там, Господи, в такой час?..
— Открой, Клавдия, — ответил Андрей, и в его голосе не было ни тепла, ни милосердия. — Надо поговорить.
И снова три коротких, решительных стука.
— Клавдия, — раздалось снаружи. — Это я, дьякон Андрей.
Женщина вздрогнула. Сердце на миг успокоилось — и всё же тревога не ушла.
— Дьякон… — прошептала она и машинально перекрестилась. — Господи, что ж он в такой час?
Она поднялась, поправила платок, оглянулась на свечу — её пламя дрожало, словно предупреждая.
— Сейчас, батюшка… — сказала Клавдия и, с трудом переставляя ноги, направилась к двери.