Федор нахмурился, опустил крест и шагнул ближе.
— Ты хочешь сказать, что твой сын не бывал в доме ведьмы? Что он не приносил ей дары, не беседовал с ней под сенью дьявольских деревьев?
— Нет! — Клавдия всплеснула руками, слёзы блеснули в её глазах. — Нет, клянусь! Ядвигу я видела в последний раз до пожара… Она была ребёнком! Как можно, батюшка, назвать ребёнка ведьмой?
Толпа зашепталась.
— Все они так говорят, — пробормотал кто-то. — А потом из-под печи змеи ползут…
— Или молоко в коровах киснет, — добавил другой.
Клавдия обернулась на голоса, и ей стало страшно. Эти лица — те самые, что когда-то были соседями, с кем она делила хлеб и соль, теперь глядели на неё как на чумную.
— Молю вас, не губите! — голос её сорвался. — Я не ведьма и не знала ни о чём! Пусть Бог меня накажет, если лгу!
Отец Федор поднял руку, и тишина вновь упала на храм.
— Бог карает не только тех, кто творит зло, но и тех, кто его покрывает. Ты мать мальчика, связанного с нечистой. Ты должна была предупредить нас, но промолчала.
— Я не знала! — вскрикнула Клавдия, упав на колени. — Я не знала, батюшка!
Дьякон Андрей стоял в стороне, опустив взгляд. Он чувствовал, как всё внутри сжимается от жалости и страха, но не смел возразить.
Федор же смотрел на женщину холодно, будто решая её судьбу прямо сейчас.
— Бог всё видит, — произнёс он, перекрестившись. — И если ты говоришь правду, Он защитит тебя. Но если лжёшь… не укроешься.
Он повернулся к мужчинам.
— Замкните церковь. Пусть ночь проведёт здесь. К утру узнаем, на чьей она стороне — Божьей или тёмной.
Клавдия всхлипнула, прижала руки к груди, но спорить не посмела.
Дверь за её спиной медленно закрылась, и тяжёлый засов опустился с глухим лязгом.
Тьма и холод обняли храм, а свечи словно ослабли, дрожа, как и её дыхание.
Мужчины отошли в тёмный угол у церковной ограды, шёпот их прозвучал как скрежет железа о камень. Факел в руках Семёна отбрасывал рваные тени на снег — лица казались искаженными, а глаза горели каким-то болезненным азартом.
— Привязать её к столбу, — проворчал Семён, и в голосе его слышалась злая насмешка. — Может, поразговорчевее станет. Да и сын её рано или поздно придёт. Он не бросит мать.
— Так и будет, — поддакнул другой, Иван, скрепя зубами. — Придёт — мы за ним и проследим, куда он нас приведёт. Я уверен: там будет Ядвига. И всё кончится, как должно.
Их слова летели в ночную высь, разлетаясь по дворам. Один из них — пожилой мужик с костлявыми руками — сдавленно посмалил губами и прибавил, едва слышно:
— Надоело нам жить в страхе. Если она действительно ведьма — лучше раз и навсегда…
Его рука дрогнула на плахе деревянного копья. Голос его отражал усталость целой деревни: усталость от потерь, от ночных страхов, от слухов, что пожирают людей как черви хлеб.
Иван, меньше всех склонный к жестокости, вдруг помедлил, и в его взгляде мелькнула тень сомнения:
— А если мы ошибаемся? Что если это дитя... — слова застряли у него в горле, но ответ никто не хотел слышать. Семён усмехнулся, показав желтоватые зубы:
— Ошибки никто не любит. Но лучше так, чем ждать, когда они вернутся и обрушат на нас беду снова.
В стороне дьякон Андрей молча стоял, сложив руки под рясой. Лицо его было бледно и бесстрастно, и только сжатые в кулаки пальцы выдавали внутреннее напряжение. Он кивнул, и этот кивок был не приказом — это было обещание расправы, сделанное во мраке.
— Значит так и поступим, — хрипло произнёс он. — Привяжем, да подождём. Как только сын подойдёт к дому — проследим. А там увидим, куда ведут следы. Если найдём девчонку — конец этой истории.
Ветер пронёсся по пустой улице, загудел в заборах. Мужчины замерли, слушая, как где-то вдалеке скрипнут ставни. Пламя факела бросило последний робкий отблеск в их лица — и они, будто приводимые общей злостью, снова сжали руки на оружии и двинулись прочь, оставляя за спинами тёмную церковь и слабый огарок свечи, что мерцал в оконном проёме.
Они вытащили Клавдию из церкви — грубо, без пощады, словно не человека, а мешок с зерном. Сухие ладони мужчин вцепились в её руки, в плечи, в одежду. На улице стоял мороз, дыхание мгновенно превращалось в пар, но ей было не холодно — всё внутри сковал страх, глухой, тяжелый, почти осязаемый.
— Быстрее! — рявкнул Семён, — неси её к столбу!
Иван шагал позади, избегая встречаться с женщиной взглядом. Её глаза, полные боли, будто прожигали его насквозь.
Листья шуршали под сапогами. Луна висела над деревней, бледная, как лицевая сторона старой иконы, и весь путь к воротам освещала мертвенным светом. Клавдия спотыкалась, но не сопротивлялась — знала: бесполезно. Куда ей бежать? Из деревни не уйдёшь — лес кругом, да и догонят. Тогда убьют, даже не помолившись.