Она молча шептала молитву, слова путались, превращались в бессвязный поток:
— Господи, спаси и помилуй… Господи, не оставь…
Слёзы текли по её лицу, замерзая на щеках тонкими ледяными дорожками.
— Да что ты шепчешь? — с раздражением бросил Семён, — поздно молиться, Клавдия. Лучше скажи, где ведьма прячется.
Женщина вскинула голову, и голос её дрогнул, но в нём было что-то светлое, почти чистое:
— Я не знаю... Клянусь вам, не знаю. Господь свидетель…
— Все вы так! — перебил её Иван, но в голосе уже не было уверенности, — пока беда не случится, пока зло не покажет своё лицо...
Когда они дошли до столба, стоявшего у входа в деревню, Клавдия ощутила, как подкашиваются ноги. Этот столб она помнила — когда-то его ставили для ярмарочных вывесок, а теперь он стал символом позора и страха.
— Привяжите крепче, — скомандовал дьякон Андрей, подходя ближе. Его глаза потемнели, как небо перед бурей. — Пусть стоит и молится. Может, Бог сам откроет ей истину.
Семён вытащил верёвку и грубо затянул узел на её запястьях. Клавдия вздрогнула, но не закричала. Только губы её продолжали беззвучно шевелиться.
В толпе, собравшейся неподалёку, зашептались бабы, кто-то перекрестился, кто-то отвернулся.
— Бедная… а вдруг правда ни при чём? — прошептала старуха в тёмной шали.
— Тсс! — одёрнула её соседка. — Молчи, а то следующей станешь.
Клавдия закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнул образ сына — маленького Пети, как он бежал по двору с охапкой грибов и смеялся.
«Господи, только бы он не пришёл… Только бы не видел этого…»
Ветер поднял полы её старого платка, пламя факела рядом колыхнулось, осветив её лицо — усталое, доброе, почти святое.
И в тот миг даже самые ожесточённые из мужчин отвели взгляд.
А отец Федор, стоявший в стороне, медленно перекрестился и произнёс тихо, будто самому себе:
— Пусть Господь рассудит, кто из нас грешнее.
Привязав Клавдию, мужчины отступили от столба, откуда её стоны и тихие молитвы уже тонули в ветре. Луна освещала деревню — всё вокруг казалось нереальным, будто вырезанным из льда. Клавдия стояла неподвижно, только губы едва двигались, шепча слова, которые ветер уносил в темноту.
Андрей обернулся к своим спутникам. Его лицо было мрачным, губы сжаты, глаза горели фанатичным огнём.
— Иван, — сказал он, чуть приглушив голос, — останешься здесь. Спрячешься за кусты, у дороги. Если мальчишка придёт — сразу беги к нам.
Он ткнул пальцем в сторону лесной тропы.
— Смотри в оба, понял? Не прозевай. Этот Петя умен, но сердце у него мягкое — мать он не бросит.
Иван молча кивнул. Лицо его, грубое и усталое, на миг дрогнуло — не то от холода, не то от сомнения.
— Хорошо, — тихо ответил он, — подожду.
Семён хмыкнул, бросил через плечо:
— Смотри, не усни, Иван. А то ведьма твоя молитвами тебя убаюкает.
Он засмеялся, но смех прозвучал неуверенно, будто самому было не по себе.
— Хватит, — резко оборвал Андрей, — не место тут для шуток. Бог нас слышит.
Он посмотрел на Клавдию. Та стояла, опустив голову, плечи дрожали.
— Если совесть её чиста — пусть молится. А если лжёт — пусть Господь сам укажет на ложь.
После этих слов они развернулись и пошли прочь. Сухие ветви поскрипывал под сапогами, голоса стихали, пока совсем не растворились за домами.
Иван остался один. Он устроился за стогом сена, как велел дьякон. Камень под ним был холоден, но он не шелохнулся. Отсюда ему всё было видно — и дорога к лесу, и фигура Клавдии у столба, будто тень под луной.
Он долго смотрел на неё.
Ветер рвал полы её платка, где-то ухнула сова, и Иван вдруг ощутил странное чувство — жалость.
— Старуха, — пробормотал он себе под нос, — за что тебе всё это?..
Но приказ есть приказ.
Он вздохнул, достал из-за пояса нож, положил рядом — на случай, если кто-то появится.
Ночь только начиналась, и впереди его ждали долгие часы тишины, холода и тяжёлых мыслей.
Где-то вдали залаяла собака, отозвался волк, и Иван машинально перекрестился.
— Чёрт бы побрал этот лес, — выдохнул он, — неспроста всё это...
Клавдия чувствовала, как тело постепенно поддаётся страху. Сердце стучало быстро, будто хотело вырваться из груди, дыхание сбивалось — воздух становился густым, тяжёлым. Верёвки впивались в кожу, затянутые слишком туго, руки и ноги немели, будто чужие. С каждым движением боль простреливала запястья и плечи, но она даже не пыталась освободиться — знала, бесполезно.
Пот холодными каплями стекал по вискам. Всё тело дрожало — от холода, усталости и ужаса. Мир вокруг сжимался, звуки становились глухими, будто она стояла в тумане.
В груди нарастало тяжёлое давление, дыхание стало прерывистым. Несколько раз ей показалось, что она сейчас потеряет сознание, но внутренний голос — тихий, едва слышный, — шептал:
«Молись... только молись...»
Она пыталась сосредоточиться, но мысли путались. Перед глазами то и дело всплывало лицо сына — Пети. Маленького, босого, когда он впервые побежал к ней по двору с букетом ромашек. Тогда солнце светило, пахло хлебом и теплом. Сейчас — только мрак и страх.
— Господи... сохрани его... не его вину... — прошептала она, с трудом шевеля губами.
Луна освещала её бледное лицо, слёзы блестели на щеках. Казалось, само небо застыло, наблюдая за ней.
Холод проник в каждую жилку, пальцы уже не ощущали ни боли, ни верёвок. Только сердце билось где-то далеко, как глухой барабан, всё медленнее и медленнее.
И всё же она продолжала молиться — упрямо, с последними остатками сил.
Не за себя.
За сына.
За то, чтобы он не вернулся этой ночью.