Глава 11. Следы в снегу.
Клавдия ощущала, как паника подступает волнами, будто ледяная вода заливает изнутри. Каждая клеточка её тела кричала — беги! Прячься! Защити себя! — но тело было чужим, неподвижным, словно парализованным. Руки сводило от онемения, верёвки впивались в кожу, оставляя глубокие, болезненные следы. Она попыталась пошевелиться — напрасно. Тело не слушалось. Только учащённое дыхание и дрожь по всему телу выдавали, что она ещё жива.
Сознание металось между отчаянием и страхом. В груди поднималась волна ужаса — не столько от боли, сколько от бессилия. Она понимала, что не может ни убежать, ни защититься, ни даже крикнуть — голос застрял где-то в горле. Мир сузился до тусклого света луны, холода, запаха сырости и верёвок, пропитанных потом.
«За что? Господи, за что?» — крикнула она про себя, но слова утонули в пустоте.
Она чувствовала, как по лицу медленно стекает слеза — горячая, как сама жизнь.
Её мысли вернулись к людям, которые сделали это. К Андрею, к Федору, к тем, кто стоял рядом и не сказал ни слова.
«Они ведь молятся тебе, Боже, как и я… Они читают Писание, кланяются и просят прощения — а потом убивают… Где же истина?»
Сердце сжалось. Вместо страха пришло что-то иное — глухое, сдержанное бешенство. Злость на тех, кто осудил без суда. На себя — за слабость. За то, что позволила им связать себя, не крикнула, не убежала раньше.
«Дура… слабая… нет, не слабая — просто мать… ради сына всё стерпела…»
Она подняла голову, насколько позволяли путы, и посмотрела в небо.
— Господи… — прошептала она, голос дрожал, — если я виновна, прими мою душу… но не карай моего сына. Он чист. Направь их всех… не к злу, не к ненависти… к свету…
Ветер прошелестел по деревне, будто ответом на её мольбу. Огонёк свечи в далёком окне церкви дрогнул. Клавдия закрыла глаза. В её сердце ещё билось нечто большее, чем страх — вера. Слабая, тихая, но упрямая, как жизнь, что не сдаётся даже в самый тёмный час.
И тут с неба посыпался снег — редкий, мокрый, колючий. Он падал большими хлопьями, но, коснувшись земли, тут же превращался в мутные лужицы, растворяясь в грязи. Ветер поднимал снежную пыль, швыряя её в лицо Клавдии. Она вздрогнула — холод пробирал до костей. Капли тающего снега скользили по её щекам, будто слёзы, только ледяные.
Она подняла голову к небу — серому, тяжёлому, будто само оно давило на неё сверху.
— Господи... — прошептала она, губы дрожали, а слова едва слышались под завыванием ветра. — Если я согрешила, прости меня... только не дай им творить зло во имя Твоё...
Снег падал всё гуще. Волосы намокли и прилипли к вискам. На руках, сжатых верёвками, появлялись белые кристаллики льда, которые тут же таяли, оставляя липкую влагу.
Её тело уже не дрожало — оно словно окаменело. Она не чувствовала пальцев, лишь тяжесть, боль и тихое оцепенение.
Где-то вдали каркнула ворона, и этот хриплый звук показался ей пророческим.
— Петя... сынок мой... — выдохнула она сквозь боль, — не приходи... беги, родной... не дай им тебя схватить...
Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам стекают ледяные ручейки, а в груди стучит одно — страх и вера.
И снег, будто небесная печаль, всё падал и падал, укрывая землю вокруг её ног тонким, холодным саваном.
Иван поёжился, плотнее запахивая телогрейку. Ткань была сырая и тяжёлая от снега — казалось, она впитывала холод, а не защищала от него. Ветер свистел между голыми ветками, пробираясь под воротник, жалил кожу ледяным дыханием.