Он поднял голову и всмотрелся в темноту. Фонарь у церкви давно погас, только редкие искры снежных хлопьев мелькали в слабом свете луны. Клавдия стояла, всё так же привязанная к столбу. Её плечи мелко дрожали, губы, должно быть, уже посинели, но она не плакала. Снег ложился на её волосы, на одежду, превращая её в бледную, застывшую фигуру.
— Эх, баба старая... — пробормотал Иван себе под нос, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. — Не ведьма ты... видно же...
Он вздохнул и наклонился, зачерпнув ладонью снег. Холод обжёг кожу, но он умыл лицо — чтобы хоть немного прогнать сон. Снег таял на его щеках, капал за ворот.
— Надо держаться... — прошептал он, глядя в сторону деревни. — Сказал ждать — значит ждать...
Но усталость накатывала волнами. Казалось, ветер напевал убаюкивающую колыбельную, а снег мягко шептал: «спи, Иван, спи...»
Он вздохнул, огляделся ещё раз — Клавдия стояла неподвижно, будто часть этого мрачного пейзажа. От её дыхания уже не шёл пар.
Иван поёжился.
— Прости, матушка, — тихо сказал он, — не могу больше...
Он залез в стог сена, осторожно, чтобы не выдать себя шорохом. Внутри было немного теплее, пахло сухими травами и прошлым летом. Он свернулся калачиком, натянул шапку на глаза, прижал руки к груди.
"Главное — чуть-чуть... просто передохнуть... всего минутку..."
Но усталость оказалась сильнее. Сон подкрался тихо, как зверь в ночи. Глаза сами закрылись, дыхание стало ровным. Иван уснул, даже не заметив, как снежинки продолжали падать, укрывая землю, женщину у столба и стог, в котором он спрятался, одним бесконечным белым покрывалом.
Клавдия подняла голову, едва услышав негромкий, неровный храп, доносившийся из-за стога.
— Уснул… — прошептала она одними губами. — Господи, да неужто и караульный твой уснул, Иван…
Она попробовала пошевелиться. Верёвки впивались в запястья, холодные, мокрые, жесткие. Каждый рывок лишь сильнее ранил кожу — пальцы онемели, но боль чувствовалась глубоко, где-то под кожей, в самой душе.
— Должна… должна попробовать, — шептала она, будто сама себе приказывала.
Клавдия потянулась, пытаясь ослабить узел на правом запястье, но верёвка даже не шелохнулась. Она повернула голову, огляделась. Вокруг — ни души. Только ветер, да редкий снег, что ложился на землю и на её плечи. Капли талого снега стекали по лицу, смешиваясь со слезами, но она уже не чувствовала разницы — всё было холодом.
— Господи, ну за что мне это… — выдохнула она, и голос её сорвался, превратившись в глухой шепот. — Не убивайте надежду, хоть ты, Господи, не убивай…
Она вновь напряглась, попробовала повернуться, может, ослабить верёвку на груди. Но верёвки, намокнув, стали будто живыми — стянулись ещё туже. Боль пронзила руки, и она застонала, сдерживая крик.
— Нет, нет… я не сдамся… не сдамся им, — прошептала она сквозь зубы.
Она стала пытаться пошевелить запястьем — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как кожа рвётся, кровь смешивается с влагой.
Если хоть немного ослабить, хоть чуть-чуть…
Но руки соскальзывали, сил больше не было.
Клавдия обессиленно опустила голову. В ушах стоял шум ветра, где-то вдали завыл пёс или, может, волк — протяжно, жалобно, словно отзываясь на её боль. Женщина закрыла глаза.
— Господи, — прошептала она, едва слышно, — если уж суждено умереть, дай, чтоб сын мой не видел этого… чтоб жив остался…
Ветер усилился, снег стал падать гуще, храп за стогом всё ещё слышался. А Клавдия стояла, измученная, дрожащая, молящаяся — но всё ещё живая.
— Надо… хоть немного… отдохнуть, — едва слышно прошептала Клавдия, сама не веря в то, что говорит. Голос её дрожал, будто рвался из самого сердца. — Хоть чуть-чуть… набраться сил…
Слова тонули в тишине, что сгущалась вокруг, как тяжёлое покрывало. Снег всё ещё падал, медленно, лениво, и редкие снежинки таяли на её лице, словно холодные слёзы. Тело ныло, руки жгло болью от верёвок, ноги не слушались — казалось, будто вены наполнились свинцом.
Она выдохнула и попыталась найти в себе хоть каплю тепла — воспоминание, что согреет. Перед глазами вдруг всплыло лицо Пети — улыбающееся, живое. Как он когда-то в детстве прибегал к ней с охапкой цветов и криком: «Мама, смотри, это для тебя!»
Губы дрогнули.
— Петенька… родной мой… не приходи сюда… не надо… — прошептала она сквозь онемевшие губы, будто он мог услышать её через расстояние и ночь.
Голова становилась всё тяжелее, дыхание — всё реже. Мысли путались, смешивались с бормотанием молитвы.
— Господи, сохрани сына моего… не оставь его сиротой… не дай злу… — слова оборвались, перешли в слабый стон.