Сознание плыло. Казалось, земля под ногами покачнулась, воздух сгустился как вода. Она больше не чувствовала холода, даже боли. Только лёгкое головокружение, будто всё происходящее — не с ней.
"Это конец? Или просто сон?"
Мозг пытался удержаться за реальность, но усталость была сильнее. Клавдия почувствовала, как тело становится чужим, лёгким, безвольным. Голова опустилась на грудь. Верёвки скрипнули, натянулись — и только они удержали её от падения на мокрую землю.
Она висела неподвижно, как марионетка, которую бросили посреди сцены. Снег ложился ей на плечи, на волосы, на ресницы.
Лишь губы еле шевелились, почти беззвучно:
— Господи… прости…
А потом наступила тишина — глубокая, гулкая, почти живая.
Клавдия очнулась от резкого крика петуха. Звук пронзил утреннюю тишину, будто сам рассвет разорвал ночную пелену. Глаза открылись с трудом — веки налились тяжестью, ресницы слиплись от инея. Она моргнула, несколько секунд не понимая, где находится. Холод впился в кожу, тело болело, будто её избили, а руки и ноги онемели.
Перед глазами — сереющее небо, в котором медленно рождалось солнце. Лучи, робкие и бледные, ползли по земле, касаясь инея, верёвок, её волос. Пахло сыростью и дымом далёких печей — деревня просыпалась.
Она повернула голову, насколько позволяли тугие верёвки, и увидела, как из стога сена, сонно потягиваясь, вылезает Иван. На нём — слипшаяся от ночной влаги телогрейка, лицо усталое, глаза щурятся от света. Мужчина почесал затылок, зевнул и обернулся к ней. Их взгляды на секунду встретились — коротко, неловко. В его взгляде было что-то вроде стыда, смешанного с холодной необходимостью.
— Ну, жива, значит… — буркнул он себе под нос, отводя глаза.
Издали послышались шаги, потом топот — по утреннему снегу бежал Семён, закутавшийся в старую шинель. Его дыхание паром вырывалось изо рта.
— Ну что, Иван, смена! — крикнул он, подходя ближе. — Холодина-то какая… ты как, не задубел?
— В стоге просидел всю ночь, — ответил Иван, натягивая шапку. — Хоть немного отогрелся в сене. Теперь твоя очередь мерзнуть.
— Ага… — Семён посмотрел на Клавдию, скривился. — Стоит как чурка. Сильно не буянит, вижу.
Клавдия молчала. Она не могла найти в себе силы говорить — язык будто прилип к нёбу. Только глаза выдавали жизнь — усталую, настороженную, тихо пылающую внутри.
«Живы… оба… — пронеслось в голове. — А значит, Петя может ещё успеть. Только бы не пришёл сюда…»
Она закрыла глаза, чтобы скрыть дрожь в них, и мысленно произнесла короткую молитву — ни громко, ни отчаянно, а тихо как дыхание:
«Сохрани, Господи, сына моего…»
— Иди, поспи. А я пока послежу. Глядишь, и появится гадёныш — придёт за своей мамкой, — усмехнулся Семён, поигрывая в руках тонкой еловой веткой.
Клавдия хотела возразить, крикнуть: «Не трогайте моего сына!» — но голос предательски охрип, будто горло обожгло холодом. Только сухой хрип сорвался с губ, и даже он растворился в морозном воздухе. Она судорожно сглотнула, но во рту было сухо, язык будто деревянный.
Иван лишь коротко кивнул.
— Гляди в оба, — буркнул он устало, потирая плечо, затёкшее за ночь.
Он бросил последний взгляд на Клавдию — в этом взгляде не было ни жалости, ни злобы. Скорее — равнодушная усталость человека, который хочет просто лечь на печь и забыться сном. Не сказав больше ни слова, он направился по заснеженной тропинке к своему дому.
Клавдия следила за ним глазами, пока тот не скрылся за деревьями. В груди сжалось — этот шаг, уходящий силуэт, будто отрезал последнюю ниточку надежды. Теперь она осталась наедине с Семёном, холодом и Богом.
Семён уселся на камень у стога, закутавшись в шинель, и шумно выдохнул.
— Эх, ну и стужа, — пробормотал он, утирая нос рукавом. Снял рукавицы, растёр ладони и стал глядеть то на Клавдию, то на лес. Его глаза блестели настороженно, будто зверя поджидающего.
Клавдия отвела взгляд. Сердце стучало глухо, медленно.
«Господи… за что…» — шептали губы без звука. — «Ведь я ничего не сделала… не ведьма я, не грешница. Почему же так?»
Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза — теплая, единственная за всю ночь. Она мгновенно остыла и замерзла на коже, словно даже плакать больше не позволено.
Семён, не замечая её, зевнул и бросил веточку в снег.
— Вот бы чарку сейчас… — пробормотал он. — Глядишь, и мороз не так кости ломил бы.
Клавдия закрыла глаза, стараясь не слушать его бормотание, и мысленно повторила молитву — тихую, привычную, словно дыхание.
«Сохрани его, Господи… сохрани моего Петра…»
Клавдия чувствовала, как силы постепенно покидают её тело. Несмотря на пронизывающий холод, её бросало в жар — лоб покрылся испариной, дыхание стало тяжелым и частым. Казалось, что жар и мороз боролись внутри неё, сжигая последние остатки сил.