Руки, стянутые грубой верёвкой, онемели и пульсировали тупой болью, словно сами по себе. Плечи ныли, спина ломила так, будто кто-то давил на неё каменной плитой. Каждое движение, даже самое незначительное, отзывалось острой болью в суставах.
Голова кружилась. Перед глазами то темнело, то вдруг вспыхивали яркие пятна света.
«Неужели это конец?.. Господи, не дай… только не сейчас…» — прошептала она губами, не узнавая собственного голоса — хриплого, едва слышного.
Она чувствовала, как внутри растёт слабость — липкая, безысходная. Мысли путались. В какой-то момент ей показалось, что она снова в своём доме: запах тёплого хлеба, голоса Пети и Тима за окном, свет солнца на занавесках… Она даже улыбнулась.
Но порыв холодного ветра вернул её в реальность. Снег падал крупными хлопьями, ложился на волосы, на плечи, таял и превращался в ледяные капли, что стекали по шее под рубаху. От этого Клавдия вздрогнула и тихо застонала.
«Должна… должна держаться… ради него… ради моего мальчика…» — думала она, едва удерживая сознание.
Сознание ускользало, словно вода сквозь пальцы. Всё вокруг становилось размытым, нереальным — звуки приглушались, будто Клавдия слушала их из-под воды.
Она уже почти не чувствовала ни холода, ни боли — только тяжесть в теле и странное спокойствие, похожее на усталость после долгого пути.
Сквозь мутную пелену она различила шаги — глухие, уверенные, всё ближе.
Голоса прорезали тишину:
— Ну что, Семён, как она? — прозвучал голос дьякона Андрея, властный, ровный.
— Тихо сидит… вернее, висит… Сил уже, видать, нет, — ответил Семён, почесав затылок.
— Господь испытывает праведных, — холодно сказал отец Федор, подходя ближе. — А грешников карает.
Клавдия с усилием приподняла голову, её волосы, покрытые инеем, слиплись и прилипли к лицу. В глазах стояли слёзы, не от боли — от бессилия. Она попыталась сказать хоть слово, но губы не слушались. Лишь хрип сорвался с её горла.
Отец Федор взглянул на неё, нахмурился и перекрестился:
— Вижу, дух её уже готовится на суд Божий.
Андрей лишь кивнул, нахмурившись:
— Надо быть настороже. Мальчишка может появиться в любую минуту.
Эти слова Клавдия уже слышала сквозь гул — будто издалека, из другой жизни.
Всё вокруг потемнело.
Холод исчез.
Последнее, что она почувствовала — как её тело обмякло, а голова безвольно опустилась на грудь.
Мир растворился, и Клавдия провалилась в забвение.
Андрей и отец Фёдор, подошли к Семёну, он вскочил, заметив их приближение, и вытянулся, словно солдат перед начальством.
— Ну что, был кто? — спросил Андрей, окинув взглядом уставшего мужчину.
— Я только сменил Ивана, — ответил тот, понизив голос. — Он говорит, никого не было. Тихо.
— Тихо... — протянул отец Фёдор, нахмурившись. — Перед бурей тоже бывает тихо.
Он подошёл ближе к Клавдии. Женщина висела на верёвках, опустив голову. Её дыхание было едва слышным, губы посинели, щеки впали. Сначала показалось, что она без сознания, но потом её пальцы дрогнули — она всё ещё была жива.
Фёдор перекрестился, но в его взгляде не было жалости — только холодное, фанатичное удовлетворение.
— Грех держит её на этом свете. Господь скоро сам всё решит.
Андрей чуть поморщился от этих слов, но ничего не сказал. Он обернулся к Семёну:
— Слушай внимательно. Если кто появится — мальчишка, волчица, хоть сам чёрт — сразу ко мне. Понял?
— Понял, — кивнул Семён, глядя то на священника, то на связанную женщину. — Скажу сразу. Пока они будут её отвязывать — мы успеем подойти и проследим.
— Вот и молодец, — сказал Андрей, хлопнув его по плечу.
Отец Фёдор молча развернулся, и полы его рясы зашуршали по утоптанной грязи. Андрей последовал за ним.
Когда они уходили, Клавдия приоткрыла глаза. Сквозь пелену слабости она видела, как их фигуры удаляются, и почувствовала на себе последний взгляд Фёдора — презрительный, ледяной, будто он смотрел не на женщину, а на порождение греха.
— Господи, за что? — прошептала она, едва шевеля губами.
Но ответом был лишь хруст снега под ногами удаляющихся мужчин и равнодушный утренний ветер.
Утро выдалось холодным и туманным. Лес будто окутало молочной дымкой — солнце еще не пробилось сквозь густые кроны, а воздух пах сыростью и гнилыми листьями.
Петя сидел у очага, не притрагиваясь к каше, которую Ядвига поставила перед ним. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, губы подрагивали — будто он боролся с внутренним решением.
— Мама, — наконец произнёс он, нарушив тишину. — Я должен к ней сходить. У меня… плохое предчувствие.
Ядвига, что сидела рядом и помешивала зелье в глиняной чаше, подняла глаза. На лице её отразилась тревога — усталость и страх за Петю словно легли новой тенью.
— Хотя бы поешь, — тихо сказала она, пытаясь говорить спокойно, но голос дрогнул. — Силы нужны, Петя.
Он покачал головой.
— Некогда. Если что-то случилось… — он резко встал, отодвинув стул так, что тот скрипнул по полу. — Я должен идти сейчас.
— Подожди, возьми хоть плащ, — крикнула она, но Петя уже выбежал из лесного дома.
Дверь хлопнула, и всё снова стихло. Только в воздухе остался след его решимости, смешанный с запахом дыма и утреннего ветра.
Ядвига сжала пальцы, чувствуя, как тревога будто ледяной рукой сжимает сердце.
— Господи, храни его… и её, — прошептала она, глядя в окно, где туман уже начал рассеиваться, открывая тропу, ведущую к деревне.
Петр бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, путались в волосах, цеплялись за рукава — но он даже не замечал боли. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Под ногами хлюпала грязь, скользкие корни деревьев то и дело грозили сбить его с ног, но мальчик не останавливался.
Холодный воздух обжигал горло, дыхание вырывалось рывками, превращаясь в облака пара. Лес, обычно родной и тихий, сегодня казался чужим — тревожным, наблюдающим. Каждый шорох, каждый треск ветки отзывался в нем страхом: «Пусть с ней всё будет хорошо… Господи, только бы я не опоздал…»
Он бежал мимо знакомых мест — старой ели, под которой когда-то прятался с матерью от дождя, поляны, где собирали ягоды. Всё мелькало, словно в сне.
Скоро сквозь деревья показались первые серые крыши. Ветер донёс до него слабый звон колокола и крики петухов — деревня просыпалась.
Петр остановился на мгновение, переводя дыхание. Лес остался позади, впереди — его родное село, в котором теперь притаилась угроза.
— Мам… только бы ты была жива… — прошептал он и побежал дальше, к первому дому, а затем — к площади, где стоял столб.
Семён, зевая и потягиваясь, лениво бросил взгляд в сторону лесной тропы — и тут же вскочил.
По дороге, петляя между кустов, бежал кто-то худощавый, в потёртой куртке. Даже издалека Семён узнал этот силуэт — Петя, сын Клавдии.
— Ага… вот ты и попался, — прошептал он, глаза загорелись злорадным блеском.
Мальчик бежал быстро, с отчаянной решимостью. Семён понял: тот точно направляется к матери. Нельзя, чтобы он увидел её раньше, чем нужно.
Он резко пригнулся, метнулся к стогу сена и спрятался за ним. Сердце колотилось. Петя пронёсся мимо, даже не оглянувшись. Тогда Семён, стараясь не шуметь, выскользнул из укрытия и двинулся следом — низко пригибаясь, перебежками, от одного дома к другому.
Он оглядывался, прислушивался — где-то за избами слышались детские голоса, лай собаки, звон ведра, — но всё внимание было приковано к убегающему мальчику.
«Сейчас он к матери… а я к отцу Федору. Пусть знают. Пусть приготовятся…» — подумал он и, не теряя времени, свернул в сторону церкви.
К сапогам липла грязь, дыхание сбивалось, но он бежал, пока впереди не показались каменные стены и колокольня.
Толкнув тяжелую дверь, Семён ворвался внутрь — дыхание хриплое, щеки раскраснелись.
— Отец Федор! Дьякон Андрей! — выкрикнул он, переводя дух. — Он пришёл! Мальчишка! Петя! Бежит к матери!
В церкви запах ладана смешался с предвкушением чего-то дурного.
Андрей поднял взгляд, нахмурился.
— Ну вот и всё, — произнёс он мрачно. — Бог сам ведёт нас к ведьме.