Иван непроизвольно шагнул вперёд.
— Она и правда больна, — прошептал он. — Посмотрите, едва дышит.
Фёдор положил ему ладонь на плечо. Схватка была как железная хватка клещей.
— Смотри не на тело, а на суть. Ведьма слабая не от болезни — силы свои скрывает. Так змей прикидывается безобидным, пока не жалит.
Иван вздрогнул, но отстранился.
— Может, Господь хочет милосердия, а не крови, — прошептал он, едва слышно.
Фёдор помолчал. Потом заговорил низко, с нажимом:
— Милосердие — для чистых. Для осквернённых — огонь.
Он перекрестился.
— Мы лишь орудие. Я — рука, вы — клинок. Исполним волю, и лес очистится.
Слова его звучали как молитва, но в глазах был фанатичный блеск. Семён невольно перекрестился ещё раз, Андрей побледнел.
— Батюшка… — выдавил он, — а если ошибаемся?
Фёдор посмотрел прямо в глаза юноше.
— Ошибается тот, кто слушает страх. А я слышу только Господа.
В этот момент над ними вновь ухнул филин. Голос его отозвался глухо, будто из самой земли. Андрей вздрогнул, Иван сжал зубы, а Фёдор поднял голову.
— Знак, — сказал он тихо. — Лес говорит: не останавливайтесь.
Он двинулся вперёд. Остальные последовали, хоть каждый шаг давался тяжело — не от усталости, от сомнений.
Туман сгустился, свет стал тусклым. Где-то впереди мелькнула тень — Клавдия опустилась под дубом, Петя наклонился к ней.
— Всё, — прошептал Фёдор. — Она ослабла. Господь даёт нам час.
Иван отвёл взгляд. Сердце билось тяжело, словно камень. Он не мог ни остановиться, ни идти дальше.
"Если сейчас сделаем то, что задумали — кто нас потом простит? — думал он. А если не сделаем — что будет с нами?"
Фёдор поднял крест, шепча молитву. В его голосе звучала решимость и странное упоение, будто он уже видел себя судьей, стоящим между небом и землёй.
Андрей опустил голову, рука на ружье дрожала. Семён тяжело дышал, словно каждый вдох обжигал. Только Иван не двинулся. Он стоял, глядя на мать и сына впереди, и внутри него что-то ломалось.
— Батюшка, — произнёс он вдруг хрипло, — может, хватит?
Фёдор повернулся, глаза его сверкнули.
— Трусишь?
— Нет, — ответил Иван. — Жалею.
Фёдор долго молчал. Потом, медленно, отчётливо сказал:
— Жалость — грех. Она родилась в сердце сатаны, когда тот возжалел себя.
Он сделал шаг вперёд, оставив Ивана в тени. За ним пошли Семён и Андрей. Лес будто потемнел. В воздухе запахло сыростью и дымом, хотя нигде не было огня.
Иван остался стоять один, сжимая топор. Его ладони вспотели, а глаза заслезились. В груди звучал шёпот — не Фёдоров, не человеческий:
«Не убивай. Не губи».
Он перекрестился, шепча:
— Господи, прости нас всех…
И тихо пошёл следом, но уже не как охотник, а как человек, который идёт за грехом, зная, что от него не уйдёшь.
Клавдия всё чаще останавливалась.
Её шаги становились короче, дыхание — хриплым. С каждым вдохом в груди будто вспыхивала горячая искра. Петя чувствовал, как она сжимает его руку, стараясь не показать слабость.
Он видел, как под платком вздрагивает её плечо, как щёки покрывает болезненный румянец, а губы становятся белыми, будто их коснулся снег.
— Мам, может, посидим немного? — тихо спросил он, тревожно заглядывая ей в лицо.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет… нельзя останавливаться. Надо уйти подальше.
— Но ты не можешь идти. Я вижу же, — в голосе мальчика прорезалось отчаяние. — Хочешь, я тебя понесу?
Клавдия улыбнулась — устало, ласково, почти по-детски.
— Глупенький. Куда ты меня донесёшь? Мы ведь не на праздник идём.
Она подняла глаза на небо — сквозь редкие ветви падал мутный солнечный свет, похожий на жидкое золото. Ветер качал верхушки сосен, воздух наполнялся тихим посвистом. Всё вокруг было живое, будто само следило за каждым их движением.
Петя прижал мать к себе.
— Я найду помощь, мам. Там, у Яги, она знает, что делать. У неё есть зелья.
— Яга… — повторила Клавдия слабо. — Да, может быть… может…
Губы её дрогнули, она закрыла глаза.
Петя почувствовал, как тело матери становится тяжелее. Он встрепенулся.
— Мам! — позвал он, испуганно. — Мам, не спи! Слышишь?
Она слабо улыбнулась.
— Всё хорошо, сынок. Просто устала…
Он огляделся. Рядом, словно страж, стоял огромный дуб — могучий, с корой, испещрённой трещинами. Казалось, он старше самого леса. Петя помог матери дойти до него, усадил у подножия, снял с себя куртку, подложил под спину.
— Вот, отдохни. Только немного. Потом пойдём дальше.
Клавдия кивнула. Он взял её ладонь — холодную, влажную, но она ответила слабым сжатием.
Тишина вокруг сгущалась. Ветки покачивались, словно шептались. Вдалеке прокричала сорока — резко, будто предупреждала. Петя поднял голову, но никого не увидел. Только туман, стелющийся между корней.
"Нельзя здесь оставаться, — мелькнула мысль. — Что-то не так."
Он хотел сказать матери, что пойдёт за помощью, но не решался. Вдруг она умрёт, пока он будет бежать?
Он сел рядом, обнял её, чувствуя, как её дыхание сбивается.
— Мам, я сейчас, — прошептал он, почти не веря, что говорит это. — Я быстро. Я найду Ягу. Я приведу всех. Только не засыпай, ладно?
Клавдия приоткрыла глаза.
— Я подожду, — шепнула она, но взгляд её был уже далекий, как у человека, который видит не этот мир, а другой.
— Обещай, мам, — сказал Петя, сжимая её руку. — Обещай, что будешь ждать.
Она кивнула.
Он коснулся её лба губами — холодного, как осенняя вода. Потом вскочил, огляделся, будто боялся, что лес не отпустит.
— Я быстро, — повторил он и побежал.
Долго ещё слышались его шаги — сперва громкие, потом всё тише, пока не растворились в шелесте листвы.
Клавдия осталась одна.
Ветер тихо шевелил край её платка. Над головой скрипел дуб, словно старик, что ворчит во сне. Из-под земли поднимался сырой запах корней, прелой листвы, грибов.
Клавдия попыталась поднять голову, но тело не слушалось. Лишь пальцы чуть шевельнулись.
«Петя… мой мальчик… — подумала она. — Бежит, спешит… Сколько же ему лет? Десять? Нет, уже больше. Совсем взрослый стал».
Слёзы медленно скатились по щекам.
«Если бы отец твой видел тебя сейчас… — вспоминала она. — Он бы гордился. А я… я не успела сказать, как люблю вас обоих».