— На этот раз — никаких оловянных кнопок. — Войси взирал на оружие так, словно оно было из чистого золота. — И, спасибо мистеру Райту, это нарезное ружье Бейкера. Было время, когда оружие такого типа правило миром. Основы нашей империи по-прежнему зиждутся на том, что завоевали для нас подобные ружья.
— Дело было не в одном вооружении, — возразил Лэмберт.
— Это правда, — поддержал его Райт. — Все всегда сводится к мужеству тех людей, которые сражаются.
— Я питаю к людям, державшим это оружие, одно только уважение. Они были смельчаками, все до одного, — сказал Войси. — Однако превосходство в вооружении никогда нельзя преодолеть одним только мужеством. Мы сегодня здесь ради смельчаков будущего. Мистер Райт, честь принадлежит вам.
Райт молча продемонстрировал тонкое искусство зарядки нарезного ружья Бейкера. Его сильные руки оказались неожиданно ловкими: при подготовке ружья, отмеривании пороха и помещении свинцовой пули он действовал с бережной осторожностью художника. Восторг Войси по поводу опыта Райта резко контрастировал с прагматизмом Мередита. Лэмберт подумал, что, похоже, его немного разбаловала спокойная деловитость Мередита, считавшего, что огнестрельное оружие заслуживает чрезвычайного уважения, но смысл всех действий — стрелять во что-то. Для Войси и Райта огнестрельное оружие обладало притягательностью, которая превышала простое уважение и граничила с обожанием.
Пока Войси и Лэмберт с помощью опытного Райта медленно двигались по составленному Войси списку, угол солнечных лучей изменился, сделав тени более густыми. На сей раз размер у мишени был стандартным, но кольца представляли собой простые карандашные линии, которые издали рассмотреть было невозможно.
Лэмберт не торопился. Он вынужден был не торопиться. Райт мог ловко перезаряжать ружье, но Лэмберту необходимы были передышки, чтобы растереть плечо. Отдача у ружья была просто страшной. По окончании стрельбы оказалось, что он положил три пули в самый центр мишени, а еще три пришлись вблизи от центра на трех-, шести- и девятичасовой отметке — и за свои труды получил шесть новых синяков вдобавок к предыдущим. После отдачи ружья Бейкера, схватки в кабинете Фелла и пребывания на запретной траве Зимнего газона Лэмберту не терпелось принять горячую ванну, выпить рюмку бренди и намазаться растиранием, предназначенным для перетруженных конских ног. И это отнюдь не повысило ему настроение.
— Очень недурно, — признал Райт.
Не успел Войси снять мишень, как Райт уже принялся чистить свое драгоценное ружье.
Войси был доволен результатом не меньше гостя. Лэмберт расписался напротив своего имени в инвентарном списке амуниции, подтверждая ответственность за пятнадцать зарядов к миниатюрному пистолету, шесть — к кольту «Миротворцу», а для ружья Бейкера за то, что в списке значилось как «шесть снарядов». Эти снаряды были похожи на свинцовые мушкетные пули, но, с учетом непредсказуемых увлечений комитета, работавшего над проектом «Аженкур», могли оказаться чем угодно, начиная с литого серебра и кончая магическими пулями из «Вольного стрелка».
Весь опыт занял несколько часов. К тому моменту, как Лэмберт вернулся в комнаты, помылся и переоделся к обеду, у него едва осталось время для того, чтобы заглянуть в Зимний архив. Фелл мог бы подсказать ему, где достать растирание. Кроме того, Лэмберту было любопытно посмотреть, какого прогресса его друг достиг в ликвидации хаоса, который царил у него в кабинете.
— Фелл, вы тут? — Лэмберт распахнул приотворенную дверь.
Ответа не было. Лэмберт недоверчиво осмотрел пустой кабинет. Все в комнате свидетельствовало о неожиданно прерванной работе. На полу лежали книги — некоторые были раскрыты, и корешки у них разъехались, а страницы помялись. Бумаги — гораздо большее количество, чем помнилось Лэмберту, — были разбросаны повсюду. Разбитое стекло было сметено горкой, но горка рассыпалась, словно задетая при неосторожном шаге. Армиллярные сферы были свалены в одном углу: миры внутри миров небрежно перепутались между собой.
Фелл исчез.
Окна кабинета были открыты навстречу теплым сумеркам, но не чувствовалось ни дуновения ветерка; тяжелая ткань коричневых университетских занавесок ни разу не колыхнулась. Ни одна половица не скрипнула. Лэмберт слышал только беспорядочное чириканье птиц и далекий звук колоколов, отбивавших четверть часа. Комната могла стоять пустой всего пять минут — или целых пять часов. Определить это не представлялось возможным.