- Циник! -прорычала я, и звук этот, резкий и горький, будто расколол тяжёлую тишину.
Кощей лишь чуть дёрнул плечом - словно отмахнулся от назойливой мухи - и неторопливо вернулся к своему столу. Тяжёлые шаги отдавались в комнате глухим эхом, будто даже пол помнил, сколько веков он служит этому хозяину. Он выдвинул ящик, достал деревянную коробку, отполированную до тёплого блеска, и вынул из неё сигару. Движения были размеренными, почти ритуальными: сначала аккуратный срез кончика гильотиной - чёткий, без суеты, потом неторопливое поднесение огня.
Он затянулся сразу, глубоко, словно и правда страдал от долгой жажды, и на миг прикрыл глаза. Плечи его, до того напряжённые, будто скованные невидимыми цепями, наконец расслабились. В воздухе поплыл густой, пряный дым, смешавшись с запахом старого дерева и чего‑то неуловимо древнего.
А потом его глаза вдруг загорелись - не яростью, не гневом, а тем самым холодным, хитрым огнём, который всегда пугал и притягивал одновременно. Губы растянулись в улыбке - не доброй, не злой, а такой, в которой умещалась целая вечность хитроумных замыслов и бесчисленных сделок.
-О, не будь так строга, дорогая, -выдохнул он вместе с клубами дыма, и в голосе его зазвучали бархатные, обманчиво мягкие нотки. - Цинизм - это не жестокость. Это просто честность, которую никто не хочет слышать. Ты злишься, потому что я говорю вслух то, что вы все боитесь даже подумать.
Он сделал ещё одну долгую затяжку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с этой своей невыносимой полуулыбкой - так, будто знал обо мне больше, чем я сама.
- Мир держится не на светлых идеалах, а на расчёте, на балансе, на том, чтобы вовремя подставить плечо… или вовремя убрать его. И если для этого раз в сто лет нужно немного потрясти землю - что ж, я не стану лить слёзы по этому поводу. Лучше уж я буду циником, чем лицемером, который делает вид, что не видит грязи, пока она не захлестнёт его с головой.
Дым кольцами поднимался к потолку, сплетаясь в причудливые узоры, а Кощей всё улыбался - спокойно, уверенно, будто весь этот хаос был ему не врагом, а старым, верным союзником.
Я замерла, и в этой внезапной тишине даже дым, ещё недавно лениво клубившийся в воздухе, будто застыл, не решаясь двигаться дальше. Вопрос ударил точно в цель — не криком, не яростью, а этой самой тихой, безжалостной прямотой, от которой некуда было спрятаться.
-Одно понять не могу… - повторил он, и в голосе его теперь не было ни насмешки, ни привычной язвительности, только горькая, выжженная дотла усталость. -Если вы такие могущественные, то зачем вам понадобились мы, боги? Ты собиралась использовать нас, а после уничтожить?
Я хотела что‑то сказать - оправдаться, отмахнуться, бросить в ответ какую‑нибудь резкость, чтобы снова выстроить между ними стену из слов. Но слова не шли. Потому что он был прав. Я это знала. И он это знал. И эта общая, молчаливая правда висела между ними, тяжёлая, как свинец.
Кощей медленно отложил сигару в пепельницу. Щёлчок, с которым она коснулась стекла, прозвучал неожиданно громко, словно обозначил конец какой‑то старой, давно изжившей себя игры. Он не смотрел на меня с торжеством, не пытался уколоть - просто смотрел, спокойно и внимательно, будто хотел разглядеть в моем лице то, что она столько лет прятала даже от себя.
-Хм… -выдохнул он наконец, чуть склонив голову набок. - Обвиняешь нас в цинизме, но сама не лучше. Не зря Эйден не доверял тебе. Он говорил, что ты до боли жадная на власть и способна думать только о своей выгоде.
Эти слова падали в тишину одно за другим, не как камни, а как осколки зеркала - острые, прозрачные, безжалостно отражающие то, что хотелось бы забыть. Я вспомнила Эйдена -его настороженный взгляд, его привычку держаться чуть в стороне, будто он заранее знал, чем всё кончится. И как я тогда злилась на его недоверие, считала его подозрительность обидной несправедливостью. А теперь вдруг поняла: возможно, он видел меня яснее, чем я сама.
Я опустила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого странного, непривычного ощущения не гнева, не обиды, а какой‑то глухой, холодной правды.
- Может, он и был прав, -прошептала она едва слышно, и собственный голос показался ей чужим, слишком тихим для той, кто столько лет привыкла говорить громко и уверенно. - Может, я и правда хотела власти. Хотела быть той, без кого ничего не случится, без кого мир рассыплется. Хотела, чтобы все смотрели на меня и понимали: вот она, та, кто всё держит в руках.
Я подняла взгляд, встретившись с его спокойным, чуть усталым взглядом.