Мы все невольно обернулись. В коридоре кипела битва: Панна, словно вихрь, пыталась прорваться сквозь оборону упыря‑прислуги. Тот держался из последних сил — лицо исцарапано, безупречная форма, всегда сидевшая как влитая, теперь была растрёпана, будто его протащили через терновник. Наконец Панна вырвалась из его цепких рук, метнулась вперёд и ворвалась в кабинет — и тут же, у самого порога, будто споткнувшись о собственную ярость, застыла.
Её взгляд метнулся по комнате, быстро, остро, как лезвие: растерянный упырь, который теперь пугливо косился на Кощея; Горислав, спокойно махнувший рукой — и упырь тут же испарился, будто его и не было; и наконец — она сама, посреди всего этого напряжения.
Горислав шагнул к Панне лёгкой, почти летящей походкой, словно её появление было самым светлым событием за долгие века. Было странно видеть обычно сдержанного, серьёзного Горислава таким… почти блаженным. Но Панна не замечала его восторга. Она лишь машинально поправила слегка растрёпанные волосы, а потом с тем самым привычным высокомерием протянула ему свой лёгкий кардиган — словно он был не древним воином, а её личным слугой.
И что удивительно — Горислав, кажется, был по‑настоящему рад даже этому. Он принял кардиган бережно, почти благоговейно, будто это была не простая вещь, а какая‑то драгоценная реликвия.
Панна сделала ещё несколько шагов, цокая каблуками по полу, и остановилась в центре кабинета, рядом с Полдень. В её позе читалась вся прежняя надменность, но в глазах мелькнуло что‑то ещё — то ли усталость, то ли тень сомнения. Будто буря, что несла её сюда, вдруг выдохлась, столкнувшись с этой тяжёлой, густой тишиной.
-Что здесь происходит? Надменно спросила она
-Мы не ждали твоего визита Панна. Ответил Кощей без всякого интереса.
Панна на миг словно сжалась - вся эта привычная надменность вдруг стала похожа на хрупкую броню, готовую треснуть от одного неверного слова. Она опустила руку, которой только что небрежно протянула кардиган, и голос её, когда она заговорила, звучал непривычно ровно - без резкости, без яда, будто она специально сглаживала края, чтобы не задеть никого лишнего.
- Я пришла, как только узнала, что моя дочь пробралась в твои владения, - произнесла она, глядя прямо на Кощея, но не с вызовом, а с той особой, гордой покорностью, какая бывает только у тех, кто привык ни перед кем не склоняться, а сейчас делает это ради чего‑то по‑настоящему важного. - Прошу у тебя прощения за подобную дерзость. Мы с ней сейчас же вернёмся обратно в Междумирье.
Кощей чуть приподнял бровь, но в этом движении не было ни гнева, ни насмешки -скорее удивление, смешанное с чем‑то вроде уважения. Он медленно отложил в сторону тонкую резную трубку, которую вертел в пальцах, и откинулся на спинку кресла, внимательно разглядывая Панну, будто видел её впервые.
-Дерзость - это когда приходят, зная, что незваные, и всё равно требуют внимания, - проговорил он негромко, чуть склонив голову. - А когда приходят с извинениями -это уже другое. Это… почти редкость в наших краях.
Он помолчал, скользнул взглядом по фигуре Панны, задержался на её напряжённых плечах, на том, как она старалась держаться прямо, будто боялась, что малейшая слабость станет предательством.
- И куда ты собираешься её увести? -спросил он вдруг, уже не к Панне, а будто в пространство между ними, и в голосе его прозвучало что‑то новое - не угроза, не приказ, а просто искренний вопрос. - учитывая некоторые обстоятельства в Междумирье будет неспокойно. Думаешь, там она будет в безопасности?
Панна чуть вздрогнула, будто эти слова ударили по самому больному. Она хотела было ответить резко, привычно огрызнуться, но сдержалась. Вместо этого она сжала пальцы в кулаки, так что побелели костяшки, и тихо, почти шёпотом, призналась:
-Я не знаю, где сейчас безопасно, -голос её дрогнул лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы вся её бравада рассыпалась, обнажив простую, человеческую тревогу матери. -Знаю только, что не должна была позволять ей убегать. Знаю, что она ещё слишком молода, чтобы понимать, какую цену платят за любопытство.
- Вы скрыли от меня Око… -тихо произнес он, и даже это тихое слово прозвучало в комнате как раскат грома. -Ты хоть представляешь, какую опасность оно представляет для вас?
— Я осознаю ношу и беду, которую Око на нас навлечёт, — голос Панны звучал теперь не гневно, а глухо, будто каждое слово давалось ей ценой крошечной частички сил. — Но Вий выбрал нас. И я обязана сохранить его наследие… и то, что от него осталось.