Дружный хохот был ему ответом.
Царь повернулся к одному из сопровождавших.
- Мишка, проследи, шоб не тронули!
Ударив пятками своего жеребца, Великий Князь поскакал дальше. Он не видел, как налились злостью глаза молодого опричника.
Каждый раз Рипу каким-то чудом, в последний момент удавалось спастись.
… он был мальчишкой гугенотом Мишелем Мерлиньи в Париже, в конце лета 1572 года. Они ворвались в их дом ночью. Вооруженные люди с белыми повязками на руках. Хотя нападавших было всего двое, казалось, целая свора кровожадных убийц заполнила дом.
Разрубленная алебардой, упала его мать, от того же оружия умер его дядя-ростовщик, пригласивший прошлым летом семью брата к себе в Париж.
Один из нападавших – огромный, с засученными рукавами, занес окровавленный топор и вогнал его в спину пытавшегося скрыться отца.
Мишель к своему ужасу узнал в убийце их соседа – мясника из лавки напротив. Тот всегда здоровался и почтительно обращался к дяде.
Что случилось с этими людьми?
Мясник повернул к Мишелю забрызганное кровью лицо со старым, начинающемся на лбу и терявшемся в дебрях черной бороды шрамом.
От страха Мишель не мог двинуться с места.
В этот момент в тесном помещении прогремело два выстрела. Мальчик увидел, как зашатались и упали оба убийцы.
Он не сразу заметил на верхнем пролете лестницы старшего брата – Жерома. Тот отбросил ненужные теперь пистоли.
- Скорее! – Жером протянул руку. – Сюда могут прийти остальные.
Бедный Мишель сам не помнил, как разоружал мертвых. Жером в это время вытаскивал деньги из тайника дяди. Когда Мишель стаскивал повязку с руки мясника, к своему ужасу он заметил, что тот был еще жив…
… он был бушменом – чернокожим коренным африканцем. Они пришли в их деревню среди белого дня.
Страшное слово «коммандос» было самой смертью. Фермеры-буры, вооруженные до зубов, убивали всех. Мужчин, стариков, женщин, маленьких детей.
Подросткам повезло больше, если это можно назвать везением, их отводили в сторону под охрану двух негров-готтентотов. Со временем они превратятся в рабов.
Он притворился мертвым, в одной из хижин. Сквозь проем двери он видел, как рыскает по деревне маленький коммандос со шрамом на левой щеке. Он переворачивал каждый труп и пристально всматривался в лица.
По счастью, его друзья, утолившие жажду крови, несмотря на протесты маленького фермера, потащили напарника из деревни. Он так и не дошел до нужной хижины.
Иногда он помнил кто он, иногда лишь смутный проблеск мысли напоминал о том, прошлом Рипе Винклере.
В такие минуты, мгновения целостности сознания, Рип понимал, что он не управляет временем, перемещением. Возникающими инкарнациями или аватарами. Пока Рипу интуитивно, шестым чувством удавалось изменять реальность и разрушать планы Баалина, часто в последний момент.
… шрам опускался из-под алой повязки с иероглифами. Мы были в Пекине. Красный охранник Хунвейбин стоял надо мной вместе со своими дружками и заставлял бить кау тау, или поклоны раскаяния. Кожа на лбу треснула, и кровь заливала лицо. Я знал, после этого они меня убьют. Но в самый последний момент, на крики пришел сосед, он был военным, служил в ставке маршала Линь Бяо, и Хунвейбины вынуждены были уйти. Я не забуду, как смотрел на меня тот, со шрамом…
Потом я был Тамплиером. Весь в лохмотьях, после многомесячного пребывания в тюрьме, я встал перед комиссией Нарбонского архиепископа и отрекся от показаний и обвинений в адрес ордена, вырванных у меня пытками.
Один из священников, в переднем ряду, со шрамом на мясистом лице, в злости стиснул зубы…
Вот я уже айюбид – воин армии доблестно Саладдина. Я лежу на земле. Вокруг кипит битва, мой конь убит, а верный шамшер выпал из перебитой руки.
Надо мной склонился высокий рыцарь. Поверх кольчуги на нем светлые одежды с нашитым красным крестом. Тамплиер, или рыцарь храма. Он снимает закрывающий голову бикок, и я вижу, как из-под кольчужного капюшона по мокрому от пота лицу опускается шрам. Он торжествует.
Массивный двуручный меч. Неотвратимо, как кара Аллаха опускается мне на голову, хотя и грешно сравнивать руку неверного с дланью Всевышнего. Мысленно произношу последнюю молитву. Одно утешение – я погибну на поле боя, прихватив с собой множество неверных, а значит сад вечности с пышнотелыми Гуриями, мне обеспечен.
Но что такое… храмовник пошатнулся. Рука, опускающая меч рука, замедлила движение. Воспользовавшись заминкой. Я откатываюсь в сторону и вижу обломок нормандского копья, торчащий из бока рыцаря. Какая ирония – умереть на чужбине от оружия, привезенного с собственной далекой родины…