Сектант задумался. Зрители, понимая состояние конкурсанта, старались не шуметь.
- Вышло время, - через минуту возвестил председатель. – Готовы вы?
Алекс Измайлов поднял голову и сделал шаг вперед. Он закатил глаза и высоким размеренным голосом начал:
Сижу, пишу, скрипит бумага
Под плохо смазанным пером.
Мечты, желанья - все на плахе,
Корнает время топором.
И губы шепчут: “Оду, оду!
Как ты жестока, жизнь моя!
Что мне до судеб всех народов!”
Они затерты сладким Я.
Я все и я ничто.
Вселенная в разрезе.
Великий и могучий,
Иль маленький, как мышь.
Неповторимый в биллионолетья,
Ушедший и забытый, как скучный школьный стих.
Я кто? Я есть песок в пустыне,
Волна в необозримом море синем,
Листок на дереве огромном,
А может, бугорок на поле ровном.
Я - камешек в горах,
Снежинка в снегопаде,
Я также градинка в весеннем шумном граде.
И это я.
Единый во столетья,
Средь биллионов не рожденных и ушедших в прах.
Единственный во времени и на планете,
Привычный, незаметный,
Будто пена на волнах.
И это я.
Я раз живу, но в памяти потомков,
Иссохнут имена непродолжительных гостей,
Неповторимых, не рожденных, не живущих в биллионолетья,
Таких же, как они людей… людей…
Какого множества… Людей.
После последней строки в зале на некоторое время повисла гробовая тишина. Затем зрители разразились приветственными криками. Винклер не очень разбирался в стихах, но одно он уяснил точно - тягаться Эйсаю с Измайловым, по крайней мере в этом конкурсе, было бессмысленно.
- Участник Эйсай Кободаси, готовы вы?
- Да, Ваша Честь! - важно кивнул Эйсай.
- Слушаем мы.
- Прежде чем начать, позвольте пару слов на объяснения.
- Позволяем.
- Свой эпос я посвящаю беспримерному героизму моих соотечественников, проявленному в неравной борьбе. Высокое собрание, надеюсь, простит мне встречающиеся в стихотворении некоторые специфические термины и обороты, свойственные исключительно моему народу. Надеюсь, вы поймете, это вызвано лишь патриотическими чувствами переполняющими и вдохновляющими меня.
- Принимаем объяснения мы и с удовольствием выслушаем сочинение ваше.
- Сами согласились, - Эйсай откашлялся, закатил глаза к потолку и торжественно начал:
Улюлюкали забякали, бякали заулюлюкали,
И случилась Момпарызина.
Вот она - пришла беда.
И воздев кваниру сольную,
Закричала Момпарызина
Голосом неархитуриным:
- Я убью тебя, Упа!
Разве я тебе не бякала,
Разве мало улюлюкала,
Я крикала даже грызево,
Ну а что же ты, Упа?
Ты мне зенки повыпенывал,
Ножками завыкобенывал,
Ты кричал, как будто белены,
Поднажрался-то с утра.
Так что счас не бякай грызево,
Не крикай, как кукорекова.
Он пришел - твой смертный час.
Занесу кваниру сольную,
И бякалку улюлюшную,
Вместе с зенками бесхрабными,
В один миг тебе снесу!
Закончил Эйсай на торжественной ноте. Повисшая в зале после этого тишина, была несколько дольше, и, если так можно выразиться, тишее, нежели после первого произведения.
Эйсай с достоинством поклонился и встал на свое место. Рип огляделся по сторонам. Да, такой белиберды ему еще не доводилось слышать. Он в который раз подивился наглости Эйсая. Не имея ни малейшего шанса, парень пошел в наглую.
- М-мда, - в нерушимой тишине, выразил общее мнение Верховный Арбитр. – Сколько, воистину, во вселенной миров - и культур столько. И как некоторые из них, пусть и одинаковые внешне, непохожи друг на друга… для кого-то наши стихи, возможно, покажутся столь же… наполненными смысла тайного. Итак, следующая тема - любовь! Не могли мы обойти это чувство, особенно в духа соревновании. Алекс Измайлов, черед ваш.