Молниеносно срываясь с места, девушка неслась по коридорам факультета Слизерин, не замечая под ногами дороги и взлетая по ступеням словно у нее была не пара ног, а нечто большее. Только звук собственного колотящегося сердца и приглушенный гул ее босоногих шлепков сопровождали девушку до самой башни старост. Оказавшись за дверью комнаты, запечатывая ее на всевозможные запирающие заклинания, она вздохнула так глубоко, что под ребрами отдалось резкой режущей болью.
«Как это возможно?», — спрашивала она себя, не обращая внимания на один единственный туфель в своей руке, которая яростно жестикулировала, вопрошая в потолок. Охваченная всплеском адреналина, она металась из угла в угол, размышляя о том, что же последует далее. Да она теперь не сможет даже смотреть в его сторону! И вовсе не от отвращения. «Как ты додумался до такого, да еще и в коридоре школы?» — возмущению не было предела, но на смену ему приходило замирание от фрагментов, что всплывали в ее голове, а после вновь буря негодования. Она мысленно застонала, опускаясь на пол и рассматривая одну единственную туфлю в своих руках.
«Допустим, если прямо сейчас я запакую все вещи, а утром сяду в Хогвартс Экспресс, это меня спасет от позора. Какой ужас, зачем я послушала чертового Пивза?», — причитала Гермиона охваченная стыдом, масштабы которого ей казались катастрофическими. Она ругала себя за любопытство, что подтолкнуло ее идти за указаниями приведения, но еще больше ее щеки вспыхивали при мысли о том, что она не ушла. Если быть точнее просто не смогла собраться с мыслями и бежать оттуда прочь, не дожидаясь кульминации.
«Но это было так… Так…», — оправдывалась она в своей же голове, но никак не находила разумных аргументов, для того, чтобы понять истинные причины поступка. Что же до Малфоя, тут она быстро пришла к выводу, что в его голове отсутствует стоп-кран, и, похоже, нет никаких морально-сдерживающих факторов. Скорее это и будоражило ее так сильно, полагала она, а что же касается того, каким образом он делал то, что делал, в этом случае гриффиндорка просто, краснея, прятала лицо в ладони.
«Туфля…» — беспокойно кусала губы девушка. Мысль, что самая обыкновенная обувь может принадлежать кому угодно из школы не успокоила, Драко поймет, что это она, ведь сегодня четверг — день ее дежурства.
«Уже завтра, если я не умру от стыда, меня прикончит Малфой. Черт, он же предупреждал не совать свой нос, но я умудрилась сделать это так, что дальше уже некуда».
Глава 6
Люциус Малфой, наверное, впервые за семь лет пребывания в Хогвартсе ощутил нечто похожее на радость от предвкушения надвигающегося Рождества. Быть может, виной всему этому были его «отличные» баллы по всем предметам, что он избрал на седьмом курсе. Ведь это значило, что отец не будет донимать его все каникулы, и они пройдут в более-менее спокойной обстановке, нежели в прошлом году, где он схлопотал «удовлетворительно» от стервы Макгонагалл. Напряженность в отношениях с родными и без того терзала молодого человека, и ему ничего не оставалось, как снизить уровень недовольства в свою сторону всеми доступными способами. Желание доказать отцу, что Люциус по праву занимает место наследника древней чистокровной семьи, преобладало намного выше всех прочих. Вся сосредоточенность была скоплена лишь в семейных постулатах, и юноше иногда казалось, будто его как личности и вовсе не существует, а если эта личность и присутствует, то лишь та часть, что угодна и благоразумна для Малфоев. С раннего детства — еще будучи ребенком лет пяти, он понял, насколько серьëзна и ответственна роль, которая была отведена ему в будущем. Его питание, стиль одежды, распорядок дня и предметы, что он изучает в Хогвартсе, проходили тщательную и скрупулёзную проверку его отца. И даже его будущий брак уже был предопределён, и сам Люциус беспрекословно принимал партию в виде юной чистокровной волшебницы Нарциссы Блек, что была из древнего и почитаемого рода. Изредка Малфой задавался вопросом, как выглядела бы его жизнь, будь он, к примеру, Уизли? Но голос отца в его голове твердил «Позор», а иногда юноша чувствовал полнейшую растерянность от своего самокопания, где он пытался отделить свои истинные желания от требований, выдвигаемых его семьëй. Во всяком случае, все его попытки сводились к тому, что он хотел того же, чего от него ожидали укоризненные взоры родителей и многочисленные предки с настенных портретов. Весь смысл взросления и воспитания молодого наследника заключался в том, чтобы научить его не отбрасывать позорной тени на древнюю родословную, а, скорее, наоборот — вселить в него умения придавать существенного веса и благоговейного трепета в звучание фамилии.