«Но так ли он свободен?» — спросил он себя, вновь ощущая беспросветную безысходность.
***
Малфой-младший стоял чуть поодаль от отцовского кресла, в котором возвышалась горделивая фигура Абраксаса Малфоя. Мужчина, сдвигая очки на край носа, внимательно рассматривал отметки своего воспитанника и по совместительству сына, а сам парень смиренно ожидал реакции, надеясь на простое безразличие, чего ему было достаточно как одобрения. Наконец, прочистив горло, отец заговорил:
— Гораций упомянул тебя в своей рождественской открытке, — он медленно встал, игнорируя боль в коленях, и подошел к Люциусу, что уже возвышался над ним почти на целую голову. — Похоже, ты постарался в этом полугодии, но не зазнавайся, хорошими
отметками имидж фамилии не удержать.
— Так точно, — отвечал Малфой младший, смещая взгляд с пронзительно суровых глаз, так похожих на его собственные, и смотря себе под ноги.
— Похоже, как бы я не работал над твоей решительностью, ты все так же пытаешься от меня улизнуть, — говорил Абраксас, внимательно осматривая закрытую позу своего сына
и подмечая, как он прячет руки за своей спиной. — Если я узнаю, что ты ввязался во что-то недопустимо низкое, заставлю убить одну из твоих любимых зверушек.
Мурашки поползли вверх по спине от услышанного, и Люциус просто поражался тому, как его отец смог догадаться о том, что он так старательно прятал от самого себя.
— Хотя у меня имеется такое подозрение, что я всë-таки воспитал в тебе жестокость, но с прискорбием наблюдаю — ты так и остался лишь намëком на величие своих предков.
Страх выразить возражение вонзился когтями в горло, обжигая и воспламеняя в памяти моменты из детства, где отец за доброе участие, что он проявил к домашнему эльфу, заставил его исхлестать того розгами. Такие пытки повторялись вплоть до начала обучения в Хогвартсе. А всë из-за того, что Люциусу следовало понимать, как важна чистота его крови, что есть достоинство, важность в любой ситуации сохранять голову холодной. Никто не видел, как мальчик переживал те ужасы, что его заставляли делать, как рыдал он, прячась ото всех и пытаясь выкинуть из памяти огромные, налитые слезами, но всë такие же бесконечно добрые глаза Фани. Еë не стало пару лет назад, никто, само собой, не стал разбираться в причинах еë кончины, хотя по меркам этих сказочных существ она могла прожить ещë очень долго. Люциус ссутулился, так и не набравшись смелости к возражению. Меньшее всего ему хотелось убивать, а груз вины за Фани, которой он так и не смог сказать «Прости», давит на него вот уже несколько лет к ряду. Иногда страх перед своим отцом сменялся лютой ненавистью, но в моменты, когда он размышлял о расправе над ним, всë больше ощущалась его собственная немощность, что никогда не позволит ему идти против своей крови. Оспаривала ли когда-нибудь мать методы воспитания сына? Быть может, во всяком случая, сам парень никогда не слышал, чтобы кто-либо перечил Абраксасу, а женщина, что была ему родной мамой, предпочитала оставаться холодной и отстранëнной и, само собой, закрывать глаза на ужасы, что применялись в воспитании наследника. Присцилла Малфой то и дело посещала светские рауты, что закатывали благопристойные семьи чистокровных, где она не уставала говорить о достижениях своего мужа и сына, держа имидж и оборону среди других таких же жëн и матерей. Будучи ребенком, Люциус спрашивал себя, неужели такое возможно? Что люди такого характера и уклада жизни смогли иметь общего ребенка, ему хотелось верить в то, что он подкидыш, поэтому способен чувствовать то, на что, похоже, не были способны они. С годами мальчик превращался в юношу и внешнее фамильное сходство с предками развеяло все сомнение маленького ребенка, он истинный Малфой, причем единственный потомок династии, что берет свое существования со времен высадки норманнов в древней Англии. Не рассмотрев в глазах сына протеста или же сопротивления, Абраксас хмыкнув отступил к прежнему месту, дав понять, что не желает больше говорить с Люциусом.