Темная сделала рваный вдох, впервые понимая саму себя.
Все же она ее любила. Как и Рамсеса. Они оба были ей дороги, хоть и по-разному. С Рамсесом они были равны, сильнейшие среди сильных, но Астрид слишком доверчиво открыла ей свое сердце. И сама забралась в сердце Цереры. Словно сестра, которой у нее никогда не было. И она сама ее уничтожила, подло и без колебаний, чтобы выбраться, отомстить, отправиться дальше за ответами на многочисленные вопросы. Чтобы это свершилось, она растоптала жизнь, но чувствовалось это так, словно она растоптала себя.
Серую мглу разорвал вой, рядом с которым даже крики смертевестниц показались бы нежной мелодией.
Глава 22. Последователи Герострата
Ему никогда не приходило в голову, что он может проиграть. Да, всю свою жизнь он провел в сражениях, отчаянно рисковал, и всегда выходил победителем из самых затруднительных ситуаций, видел множество смертей, спас бессчетное количество жизней. Он ничего не боялся, и, даже отступая, всегда видел возможности для триумфального возвращения.
Теперь же он впервые осознал свою беспомощность. Как бы ни был он силен, в одиночку против целой орды врагов не справиться. Стратеги гибнут, на что и был расчет Тала: они и сами намеревались перебить командование Темных, но в итоге противник оказался успешнее. О рядовых хранителях и говорить нечего: гарнизоны захвачены, крепости разрушены, солдаты – перебиты. Но это еще не самое худшее. Трудно поверить, но, судя по данным лазутчиков, бойцы из отдаленных лагерей согласились примкнуть к Талу.
Хотя... чему тут удивляться, стратеги сами решили высылать на дальние заставы нерадивых хранителей, где не было должной дисциплины. Им не привили гордость, не дали понятий о долге и чести, поэтому бестолковые воины и перешли без колебаний на сторону врага, лишь бы спасти свои жизни.
Он резко выдохнул.
Черт, даже люди не сдаются в плен, предпочитая смерть предательству! Даже они, не обладая особыми силами, способны проявлять небывалое мужество, не забывая о долге ни при каких обстоятельствах. И о каком просветлении людских душ думает Медей, если нынешнее поколение хранителей даже себя просветлить не способно!
– У тебя такое суровое лицо. Надеюсь, ты сейчас думаешь не обо мне.
Рамсес перевел взгляд на вошедшего в палатку архонта. Он что, мысли видеть научился?
– Никак нет, архонт.
– Вольно, солдат, – усмехнулся Медей. – Расскажи лучше, мои распоряжения выполнены?
– Выполнены.
– Хорошо. Учитывая, что у нас в живых осталось лишь три стратега, в ближайшее время тебе придется работать как рабу на галере.
– Я готов, если это принесет свои плоды.
Медей внимательно посмотрел на собеседника.
– Не веришь в нашу победу?
– Альбрехт, Умар, Лид, Ральф и остальные мертвы, мы потеряли наши гарнизоны, были вынуждены покинуть лагерь, и все это – за какие-то считанные месяцы. Даже не годы идет наша война, а мы уже отступаем по всем направлениям. У нас нет ни союзников, ни поддержки, – Рамсес грустно улыбнулся, отчего его резкое лицо стало удивительно мягким. – Ты же знаешь, старый друг, я не боюсь смерти. Я готов отправиться к Отцу хоть сейчас, но это поражение будет означать конец для хранителей, нашей великой миссии, завета Луноликого. Тал не оставит от нас ни следа, ему нужно истребить хранителей и память о нас. Даже сейчас мы – некогда великое войско – скрываемся от шакалов-Темных, а их предводитель – пирует в нашем лагере! Это унижение не дает мне ни минуты покоя.
Архонт не сразу нашел подходящих слов, так удивил его стратег. Обычно Рамсес в ответ на испытания лишь плотнее сжимает губы, и с суровым взглядом пробивается сквозь любые преграды.
– А ведь ни один смертный не знает о нас. Я как-то раньше не задумывался об этом, но о нас действительно некому будет вспомнить.
– Наказание забвением, – усмехнулся Рамсес.
– Memoria damnata, проклятие памяти.
– На моей родине тоже применялось это наказание, например, к одному высокородному еретику[54].
– И теперь никто из людей о нем не вспомнит[55]. Как и о хранителях. А вот что забавно, имя Герострата все-таки осталось у всех на слуху[56]. Порой разрушение оставляет больше следов, чем созидание...
Последние слова Медея растворились в вихре мыслей: стратег зацепился за одно-единственное слово, которое показало массу возможностей, и помогло слепить начатки плана... Когда-то он предусмотрел подобную возможность, даже подготовился. Но смогут ли они на такое решиться?