– И для нас самих, – хмуро пробормотал Рейн.
– У тебя есть предложения? Прошу, излагай.
– Рамсес прав, – неожиданно поддержал Талькав. – Время уходит, нужно принимать решения. Мы не справимся с Темными, но нам вполне под силу уничтожить лагерь. Кто лучше нас знает его расположение, слабые места?
– Без лагеря – этого хранилища мудрости наших предшественников – мы не будем хранителями! Он – наше достояние, наследие, наша опора. Без него мы перестанем быть собой.
– Тогда мы плохие хранители, если без лагеря ни на что не годны! Дело ведь не в артефактах и определенном месте, а в нас самих.
Вдруг Рамсес понял, что сейчас рассуждает как Медей, хотя раньше придерживался другого мнения. Только теперь до него дошло, что всю свою жизнь он только и делал, что воевал, но совсем не был хранителем. Он защищал человечество, сражаясь с Темными, но не соприкасался с людскими душами, этими сильнейшими во Вселенной, неповторимыми светочами.
– Подумайте о том, ради чего мы вообще появились на свет. Мы должны были стать заслоном между людскими душами и мраком. Что станет с ними, если Темные победят? Он утопит человечество в страхе и отчаянии, потушит свет, который нам было поручено беречь. Я много раз задавал себе вопрос, почему именно Тал взбунтовался, ведь он сам не может быть творцом, он не способен ничего нового создать. Зачем же ему было рушить наследие Отца?
– И зачем же?
– Лишь одному ему ведомо. Но, на мой взгляд, в одном они с Церерой похожи: Тал – сильный, могущественный хранитель, и именно это исказило его, но не внешне, как его воспитанницу, а внутренне. Все мы молились Отцу, – он обвел красноречивым взглядом стратегов, которые в ответ смущенно потупились, – надеясь, что Он услышит нас, явит себя. Но Он не ответил. Я смирился, и продолжил служить от Его имени, но Тал, видимо, не сумел побороть обиду и разочарование. Решил воплотить в жизнь собственные амбиции, разрушив миссию Луноликого, чтобы привлечь Его внимание.
Медей отвернулся, пытаясь справиться со своими эмоциями, но Рейн не сумел сдержаться:
– Это всего лишь твои домыслы, и не важно, близки они к истине или нет. Я не позволю рушить наше наследие, наследие детей Лунара!
– Мы отдали все, что у нас было – нашу свободу, нашу силу, наши жизни, чтобы защитить людей, и неужели ты хочешь пожертвовать этим, лишь бы сберечь всего один лагерь?
– Это не просто лагерь!
– И что с того? Он в руках Тала, в наших казармах ночуют Темные, в нашем зале восседает Церера. Это для них ты хочешь его пощадить?
Рейн прикусил губу, не сдавая, однако, позиций.
– Но мы еще можем вернуть его! Надо хотя бы попытаться.
– С теми ресурсами, которыми мы сейчас владеем, мы разве что попытаемся. И перед смертью каким утешением будет знать, что мы умрем дома!
Ядовитый тон Рамсеса заставил всех надолго умолкнуть. Никто не мог возразить столь меткому замечанию, ведь число выживших хранителей значительно уступало количеству Темных и их сторонников. Удивительно, как много врагов они нажили. Долгие годы народы смирно сидели в своих норах, зная, что могущественные хранители всегда настороже, и заставят пожалеть о любом вреде, причиненном людям. Но после восхождения Тала они снова зашевелились, выползли на свет, и отомстили за свое притеснение. Темный лидер знал, что делает, даже если миролюбивые нимфы – духи природы – в итоге встали на его сторону.
– Итак, – подал голос архонт, – мы выслушали предложение стратега Рамсеса и возражения стратега Рейна. Пришло время сделать выбор, и, хотя Коллегии десяти стратегов больше нет, оставшиеся должны проголосовать.
– Я поддерживаю стратега Рамсеса, – невозмутимо сказал Талькав.
– Я против уничтожения лагеря, – нахмурился Рейн.
– Два голоса за, и один против. Решающим будет мой голос, поддержу я решение стратегов, или нет.
Медей на секунду прикрыл глаза, словно это могло придать ему решительности. Когда пауза затянулась, он ответил твердо:
– Я принимаю ваше решение. Лагерь будет сожжен.
_____
[54] Имеется в виду древнеегипетский фараон Эхнато́н (до смены имени – Аменхоте́п IV). Известен своими масштабными религиозными реформами, в т.ч. возведением культа Атона. Других же (особо почитаемых среди народа) богов он «объявил вне закона», наложив на их имена проклятие забвения. После смерти фараона новые правители вернули богам их главенствующее место, и подвергли наказанию забвением уже самого Эхнатона, разрушив его храмы, и не упоминая его имени.