– Я должен сообщить об услышанном, иначе стану пособником.
– Ты всегда был благородным и справедливым стратегом, поэтому я не смог тебе солгать.
– Теперь твое дело рассмотрит беспристрастный суд.
Парень иронично хмыкнул.
– Инквизиция?
– Мы придерживаемся справедливых демократичных принципов, поэтому созовем трибунал стратегов.
– Что же, тогда alea iacta est[29].
***
В зале присутствовал Медей, стратеги Рамсес, Каракас, Талькав, Кюнхайт, Альбрехт и Рейн, а также Ливий с двумя стражниками. Протокол судебного разбирательства было доверено вести одному из оруженосцев Медея.
– На основании чистосердечного признания, я, стратег Кюнхайт, обвиняю Ливия, воина стратега Рамсеса, в измене, совершении тягчайших преступлений против воли Отца, а именно: в убийстве сотен человек, а также лишении жизни новорожденного хранителя. Любое вмешательство в процесс создания Луноликим новой жизни является непростительным, противоправным, и наказывается со всей строгостью закона. De lege lata[30] солдат Ливий подлежит немедленной казни.
Медей обратился к Рейну:
– Что защита может сказать в свое оправдание?
Рамсес едва удержался, чтобы не сжать кулаки: из-за военного положения его отстранили от принятия решения, так как посчитали заинтересованным лицом. Судьбу Ливия теперь определит троица стратегов – Каракас, Талькав и Альбрехт. Он посмотрел на бледного, но решительного парня, и его вновь одолели сомнения. Вину Ливия невозможно отрицать, но он честно и самоотверженно служил их делу много веков, разве просто это забыть? Если начать судить всех хранителей за их проступки до вступления в войско Медея, никого невиновного не останется, но и столь тяжкие преступления не за каждым числятся.
– Juris praecepta sunt haec: honeste vivere, alterum non laedere, suum cuique tribuere[31], – глубокий, проникновенный голос Рейна заставил Рамсеса вздрогнуть. – Однако, прошу не забывать, culpa poena par esto[32]. Поступки Ливия действительно подлежат осуждению, и противоречат смыслу, заложенному в нас Луноликим, но в то время обвиняемый еще не был знаком с нашими сводами законов. Он был хранителем со своей сути, но не был им в прямом понимании.
– Ignorantia non excusat legem[33]! – злым голосом перебил Кюнхайт.
– Это было добросовестное заблуждение. Ливий нарушал людские законы, так как считал себя человеком, хоть и не совсем обычным. Он жил среди людей, не зная о существовании хранителей, вел себя, как человек, хоть и действовал contra jus et fas[34].
– А может ли он доказать, что не знал о хранителях?
– Ei incumbit probatio, qui dicit, non qui negat[35].
Не смотря на серьезность разбирательства, Рамсес едва слышно хмыкнул. В его время истина устанавливалась куда проще – огнем и мечом, а не посредством сложных словесных узоров.
Кюнхайт его веселья не разделял:
– Ignorantia juris quod quisque tenetur scire neminem excusat[36]. Это правило незыблемо, иначе каждый преступник мог бы сослаться на незнание законов, и уйти от ответственности. Наше общество хранителей разнородное, но, учитывая происхождение и возложенную Отцом миссию, мы взяли за основу лучшее, что только придумало человечество, чтобы достичь полной справедливости. Наши кодексы четко устанавливают ответственность за совершенные проступки. Dura lex sed lex[37]. Мы должны следовать собственным правилам, иначе погрузимся в хаос.
– Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt[38]! – возразил Рейн. – Помните, мы все прошли долгий путь, прежде чем оказались здесь. Все мы имеем прошлое, совершенные ошибки, проступки, которые сложно оправдать. Разве не так? Но мы никогда не спрашиваем об этом новобранцев, ведь свою прошлую жизнь они оставляют за спиной, присоединяясь к нашей борьбе с Талом, к миссии Отца! Вступив в наши ряды, Ливий начал все с начала, переродился, а за столетия безукоризненной службы заслужил право на tabula rasa[39]. Разве кто-то из вас может в чем-нибудь упрекнуть этого солдата?
Хранители молчали, лишь Каракас бросил на Рамсеса лукавый взгляд. Наверняка вспомнил многочисленные стычки Ливия со своими бойцами.
– Abeunt studia in mores[40], – не сдавался Кюнхайт. – Мы не сможем доверять солдату, который скрывал от нас чудовищные преступления. Раз он так долго молчал, значит, не чувствовал раскаяния, иначе вина и жажда искупления давно развязали бы ему язык.