– Illa dolet vere quae sine teste dolet[41], – покачал головой Рейн.
Теперь уже Медей едва сдерживал улыбку, увидев, как серьезный судебный процесс превращается в состязание стратегов в красноречии.
– Contra factum non datur argumentum[42], – процедил обвинитель.
– Humanum errare est[43].
– Но Ливий не человек, и не имел права так ошибаться! Он совершил delicta facti permanentis[44], и эти следы дотянулись до наших дней!
– Изначально мы искали признаки измены, то есть сговора с Талом, а выяснили обстоятельства, которые вообще стоило отложить до лучших времен. Мы тратим время на суд за преступления многовековой давности, когда у нас на пороге враг.
– Это dira necessitas[45], – сквозь зубы прошипел Кюнхайт.
– In bono veritas[46], поэтому мы не должны заниматься этим прямо сейчас. Но, раз уж некоторые настаивали на немедленном разбирательстве, – он саркастично поклонился обвинителю, – мы должны вынести решение ex aequo et bono[47], а не по формальному закону.
– Absque omni exceptionae[48]! Мы уже сделали исключение для хранителя №105672, и к чему это привело?
Аргумент подействовал на присутствующих, они с каменными лицами обернулись к Рамсесу: уже два его бойца совершили тяжкие проступки.
– Что сам обвиняемый может сказать в свою защиту? – не унимался Кюнхайт, почувствовав сомнения присяжных.
– In propia causa nemo jundex[49], – Рейн по-прежнему не терял присутствия духа.
– Faber est suae quisque fortunae[50]. Поступки Ливия говорят сами за себя.
Заметив взгляд Рамсеса, Медей поспешил их прервать:
– Довольно судебных прений! Мы услышали достаточно. Думаю, присяжные заседатели готовы вынести решение.
Троица согласно кивнула, и всех лишних удалили из помещения.
Кюнхайт и Рейн сверлили друг друга взглядами: между ними постоянно возникали разногласия, поэтому Медей доверил им функции защиты и обвинения, чтобы они максимально подробно разобрались в ситуации, привели самые убедительные доводы, пытаясь превзойти друг друга. Им это удалось, но Рамсес по-прежнему стоял мрачнее тучи, а его обвиняемый боец был белее молока.
Архонт тяжело вздохнул. Не так все должно было, совершенно не так! Эта затяжная война с Талом, плохо выполняемая миссия Отца, новобранцы с сомнительной репутацией – все отбрасывает их назад в прошлое, не дает развиваться, быть настоящими хранителями, а не просто заигравшимися сверхъестественными существами.
Спустя полчаса оруженосец Талькава пригласил всех в зал. Сам стратег поднялся, обвел взглядом присутствующих, и остановился на Ливие.
– Присяжные заседатели вынесли вердикт в отношении Ливия, обвиняемого в совершении тяжких преступлений против воли Луноликого. Так как деяния, в которых обвиняемый признался, были совершены почти тысячу лет назад, и обвиняемый в то время еще не знал о своей природе, тяжести совершаемых им преступлений, он не может быть наказан в соответствии с нашим кодексом. Поэтому присяжные заседатели отказывают обвинению в применении в отношении Ливия самой суровой меры наказания.
Уязвленный Кюнхайт злобно посмотрел на бойца и его стратега.
– В то же время мы не можем оставить без внимания столь серьезные преступления, и тот факт, что обвиняемый скрывал их нас. Пока идет война, мы нуждаемся в каждом солдате, способном сражаться, поэтому мы решили освободить обвиняемого, и временно восстановить в должности. Однако после победы над врагом Ливий, признанный виновным в совершении тяжких преступлений, будет изгнан с позором из нашей армии и нашего сообщества.
Парень поменялся в лице, и побледнел еще сильнее.
– Caput atro carbone notatum[51], – заметил Медей. – Causa finita est[52]!
Присяжные поднялись со своих мест, и покинули зал.
– Factum est factum[53], – Кюнхайт пожал плечами, и с довольным видом вышел вслед за остальными.
Рамсес подошел к Рейну, и поблагодарил за помощь.
– Да ладно, все равно без особо результата, – отмахнулся тот. – Изгнание мало чем лучше казни: гражданская смерть вместо физической.
Тем временем Ливий не шевелился. После стольких лет верной службы, завоеванного уважения и славы потерять все, стать презренным изгнанником! Это было слишком больно, но в глубине души он знал, что заслужил свое наказание. Даже Кюнхайт не заподозрил, что Ливий не был до конца откровенен: в главном своем проступке он так и не смог сознаться.