Женя шла за ним, всхлипывая. Она несла на плечах рюкзак с фонариком и складной саперной лопаткой, на ходу баюкая изуродованную руку, с низко опущенной головой.
До нее еще не дошло. Когда она поднимала глаза и смотрела на Антона, она не видела его. Потому что была в шоке, наверное. В общем-то, она более-менее понимала: вот ее рука, вот ожог, вот Антон, Антон говорит ей взять из кладовки рюкзак и лопатку. Вот они идут куда-то в сторону леса. Понятно, понятно.
Больше в нее, наверное, сейчас не умещалось.
Получается, у Антона было время для того, чтобы попытаться что-то придумать.
А мысли у него скакали так, что приходилось скрипеть зубами, чтобы хоть как-то их структурировать. Не очень-то получалось.
Впившийся в кожу ремешок от часов пришлось срезать. Было больно и все равно. Перочинный ножик он положил в карман. Интересно, а сколько еще существует таких карликов? Как скоро они заметят пропажу своего… э-э-э… друга? Как быстро найдут его и Женю (Женя!), что делать, когда они придут?
Еще в рюкзаке лежала бутылка воды и пузырек корвалола. И валидол в таблетках. Что-то из них – то ли валидол, то ли корвалол – вроде бы было успокоительным, Антон только не помнил, что именно. Это все для Жени, для момента, когда до нее дойдет.
Сколько человек может плакать? Антон боялся – вдруг Женя умрет от плача (ну, когда до нее дойдет и она увидит), легкие не выдержат нагрузки и не смогут перегонять столько воздуха сразу. Вдруг у нее поедет крыша – сходят же люди с ума от шока.
Стал думать о маме. При мыслях о маме начиналась истерика.
– Заткнись, – сказал он сам себе. Голос у Антона теперь был чужой, хриплый и какой-то далекий.
Женя всхлипнула. Лес стоял – не их уже теперь, холодный, равнодушный.
На самом деле Антона спасла тогда любовь. В смысле, его любовь – к Жене. Наверное, еще тогда, в те дни, он в нее влюбился, только пока не знал об этом.
Потому что, если ты в кого-то влюбился по-настоящему, не важно, сколько чудовищ и карликов на тебя напало, ты найдешь способ защитить свою любовь. Если эта любовь настоящая, конечно.
Чудовищный карлик был точно настоящий. Он никуда не исчезал, лежал, завернутый в брезент палатки. Антон копал яму. Женя подвывала. Антон осмотрел ее внимательно: за теткой, вытирающей сопли тыльной стороной ладони, высматривалась при большом усердии та, прежняя Женя, обычная и знакомая. У нее оставались те же самые глаза, жесты. А так – тетенька лет двадцати, и волосы теперь темнее, и брови, и подбородок стал острым, а шея – длинной. Выше ростом, обтекаемее как бы… как бы без острых углов, как было раньше. Раньше были локти и колени, а теперь плавность, как у лебедя. И щеки куда-то втянулись, теперь скулы выступают. И брови стали шире. Много всего изменилось – почти все по мелочам, но если суммировать, то вот: почти что другой человек теперь.
И никто не поймет. И никто не поверит – это Антон уже понял, еще пока ковырял саперной лопаткой яму. В рюкзаке также лежали проклятая коробка и мамин кошелек. Потому что Антон даже в таком состоянии понимал: что бы ни случилось дальше, деньги им пригодятся.
Он решил, чтобы не впасть случайно в истерику, как можно тщательнее стараться контролировать ход своих мыслей и вообще мыслить маленькими шажками, никуда далеко вперед не забегая. Сейчас они докопают (он докопает)… э-э-э… это (могилу), уже начинает темнеть, так что пойдут обратно, но не к себе по домам, а, скажем, до фастфуда. Там многолюдно. Там, наверное, напасть на них будет сложнее.
А может, это он все потом придумал, а тогда, в лесу, ни до чего такого и не додумался бы.
Они ни в коем случае больше не будут включать коробку. Даже если Женя начнет орать, если до нее дойдет, что случилось. Когда до нее дойдет.
О пункте «б» надо думать, когда достигли пункта «а». И далее, и далее.
Женя дотрагиваться до тела отказалась, даже через брезент. И Антон все сделал сам – оперативно и ничего параллельно не комментируя. Ноутбук он оставил там же, в яме.
Фастфуд был на вокзале, и туалет там был общевокзальный, платный. Женю тошнило, и она ничего не стала есть, только отрешенно смотрела, как зверски расправляется со вторым по счету бургером Антон.
– Я, наверное, схожу с ума. Ты жутко изменился. На себя непохож, – в ужасе сказала она.
Он вкуса не чувствовал, но при этом его одолевало жгучее желание жрать. Прямо вгрызался и глотал не жуя.
Как когда он в первый раз в жизни летел на самолете. Сергей Александрович, тогда еще только мамин жених, вывез их всех за границу, в Турцию. Лететь надо было на двух самолетах с пересадкой в столице. Вот этот первый – коротенький – перелет Антон со страху и ввиду вылета ранним-ранним утром как-то проспал. Затем очухался, пришел более-менее в себя в столичном огромном зале ожидания и как глянул в окно – а там это. Цилиндр с крылышками. И им сейчас придется в этот цилиндр лезть. И потом он как оторвется от земли, и что-то… в общем и целом, это все виделось Антону крайне небезопасным и донельзя противоестественным действом. Его аж замутило на нервной почве.