Маме он, конечно, ничего не сказал – он же взрослый человек, – но в хлипкого вида подлокотники на своем посадочном месте вцепился обеими руками мертвой хваткой. В голову лезли неприятные мысли про самолетный туалет. Воображение рисовало туалет в поезде, как там открывается окошечко, когда нажимаешь на педаль, и видны мелькающие под поездом рельсы.
Так что, когда им во время перелета стали выдавать обеды в прозрачных пластиковых боксах, Антон жрал как не в себя. Пока мама успела опомниться, он уже доминал ее порцию, вкуса еды при этом не чувствуя и вообще отчета в своих действиях не отдавая.
Вот как прямо сейчас.
Такая вот история про Турцию и самолеты.
Бургер царапал нёбо, руки слушались плохо и все норовили во что-нибудь вцепиться. Каждые пару секунд он косил глазами на рюкзак. В рюкзаке лежала коробка, останавливающая время.
– Сколько времени? – Женя впервые за вечер подала голос. Голос был у нее теперь тоже чужой, и она все еще этого не замечала.
– А?
– Который сейчас час? Темно уже. Мама волнуется.
Антон набрал в грудь воздуха так, что легкие заболели, но в последний момент поперхнулся, и вышло очень сдавленно, что-то вроде «мгм».
Женя не унималась.
– Надо двигать уже домой. Дай десять рублей, я в сортир, и потом быстро возвращаться надо. Да? Ты слышишь меня вообще?
Десяти рублей у него не нашлось.
– Тетенька, а у вас можно оплатить картой?
Усталая дама посмотрела на него с презрением. Женя маячила за широким теперь Антоновым плечом и отрешенно осматривала узоры на кафеле.
– Моей подруге очень надо.
Дама скривилась. У нее были сиреневая помада и два подбородка.
– Ну пожалуйста…
– Пусть идет так.
Антон остался стоять у турникета, дама в окошке косилась на него, такое у нее во взгляде неодобрение с примесью беспокойства отпечатывалось. Антон глянул в зеркало. У мужика в отражении рот был измазан кетчупом, аж на щетину попало. Он вытерся, тип в зеркале повторил его жест.
Жени не было долго. Дама-билетерша поглядывала на часы и явно думала, что с девчонкой что-то не то – то ли ее тошнит, то ли она там упала в обморок.
Потом наконец хлопнула дверь кабинки. Вокзал шумел за толстыми стенами едва различимым гулом. Почти как гудит волшебная коробка в Антоновом рюкзаке, когда останавливает время.
Женя закричала. Антон этого ожидал – по его прикидкам, она как раз наконец добралась до зеркала, моет руки, поднимает глаза на свое отражение – и понятно, в общем.
– Ей плохо там, – рявкнул он дамочке за стеклом и перемахнул через турникет.
– У-у-у! – Это Женя глухо воет куда-то в Антоново плечо, пока он тащит ее на воздух, к выходу.
Он ее сначала долго крепко держал, пока не кончились силы рыдать и удивление хоть немного не улеглось в ее голове, потом долго тряс, больно сжимая плечи, и даже, наверное, надавал бы по щекам (в кино это помогает), если бы не площадь и народ вокруг.
Потом поил Женю из пластиковой бутылки, загодя припасенной из кафе. Половина воды вылилась еще по пути к Жениному рту, но что-то все-таки в нее попало и пошло носом от возобновившихся рыданий: потому что Женя наконец распрямилась и внимательно посмотрела на Антона. Разглядела в нем щетинистого мужика, и снова понеслось.
Антон взял ее за руку и пошел вперед. Женя еле переставляла ноги. Они брели в сторону дома.
Глава 4
Кто-то, кто не ты
Они бродили по городу до утра, до самого рассвета. До своего района и потом обратно в центр, потому что Антон не представлял, что теперь делать. Посмотрели через улицу на то, какой дома у Антона творился тарарам – и беготня, и соседи вокруг, и кто-то призывает звонить в полицию. Свет везде горит, дети пропали, возгласы, слезы.
Вот тогда они с Женей развернулись и пошли обратно в центр. Вернее, Антон шел, а Женя, вцепившись в его руку, двигалась на буксире.
Ноги болели, и болела голова, но он всего этого не чувствовал. Сначала в его мозгу никаких новых мыслей, как он ни старался сосредоточиться, ну никак не появлялось. Так и заклинило в едином ритме: «Никто не поверит. Никто не узнает. Никто, никогда», – аж начало тошнить, как от укачивания. Он даже остановился.